Несколько тысяч мелочей

***

      Коллеи всегда была очень послушным ребёнком. С первого дня, как Тигнари с ней познакомился, она не доставляла особых хлопот: молча слушала его наставления, беспрекословно выполняла данные ей поручения и никогда не лезла на рожон. Она выглядела замкнутой и отстранённой, но Тигнари не желал насильно лезть в её душу и бороздить новые, ещё не зажившие швы да едва затянувшиеся шрамы, а потому лишь отмалчивался, изредка напоминая ей:       «Проси, если нужна помощь. Говори, если тяжело».       И она всегда лишь благодарно, ужасно неловко кивала, и лицо её отражало нервозность.       Лишь со временем она начала по-настоящему открываться.       Первую её улыбку Тигнари увидел, когда Коллеи получила письмо в не самом аккуратном, но явно очень трепетно украшенном конверте. Печать буквально кричала о том, что оно пришло прямиком из Мондштадта: яркий лазурный сиял в лучах дневного, жаркого солнца, попавших в небольшую хижину из окна, а аккуратный, но простой рисунок ветряной мельницы отчего-то притягивал взгляд. Но особенно сильно зацепил Тигнари жгучий алый цвет бумаги. Такой безумный, удивительно импульсивный выбор; обилие красок и корчащихся кроличьих рожиц на конверте в самом деле веселило и совсем не помогало восприятию всего этого фантастического взрыва, как какого-то серьёзного, официального письма.       — У тебя есть какие-то младшие из Мондштадта? — не сдержавшись, спросил он, после чего слегка прикусил язык. Не самое осторожное замечание в сторону человека, потерявшего семью.       Сделав мысленную пометку быть внимательнее и сдержаннее, Тигнари тихо извинился.       Однако когда он вернул Коллеи свой внимательный взор, она не выглядела ни опечаленной, ни злой. В глазах её, бесконечно задумчивых, вечно прятавших за мутным фиолетовым стеклом своё сияние, наконец-то начало проявляться что-то очень похожее на радость. На счастье.       И тогда она впервые начала с ним говорить. Она рассказывала и рассказывала без умолку: о жаркой пустыне и густых лесах, об обоженных горячим песком стопах, о бинтах, скрывающих изуродованное, худющее тело. Об экспериментах. О людях, что боялись её болезни, о людях, что звали её проклятой, и о рыцарях, которым она доставила много хлопот, когда впервые ступила на мондштадтские земли.       — То, как они все на меня смотрели... Я в самом деле чувствовала себя грязной, понимаете? — произнесла она хриплым, сиплым голосом и горько усмехнулась. Ему вдруг показалось, будто бы она хотела что-то ещё добавить, но всё не решалась. Тогда, нарушив секундную тишину, она сказала: — Меня сторонились, как если бы я была бешеной бездомной собакой. Как если бы я могла навлечь беду... Вам наверняка это незнакомо, но могу заверить, что чувство не из приятных.       Коллеи не спрашивала, а утверждала, и Тигнари, притихший и задумчивый, несколько ошарашенный услышанным, мог лишь молча кивнуть. Конечно, он никогда не встречался с подобным — его род хоть и выделялся своими звериными чертами, всё ещё был очень уважаем среди простых людей, а острый ум и такой же острый язык попросту отпугивали многих недалёких, пытавшихся его унизить. Все знали, что связываться с Тигнари — себе дороже, и потому предпочитали не лезть.       Он тяжело вздохнул. Лицо Коллеи, до этого резко опустевшее, вновь внезапно посветлело, а пальцы её нежно поглаживали красную бумагу. Она улыбнулась шире, чем когда-либо за всё их недолгое знакомство: так широко и так искренне, что в уголках её глаз выступили небольшие морщинки.       Тогда она продолжила свой рассказ. Всё повествуя о нежных ветрах свободных земель, Коллеи ткала полотно переплетённых историй о героине, пославшей ей то письмо и пламенный конверт — ярко красный, как закатное солнце, и такой же пылающий, как сердце отправительницы. Несмотря на то, что Тигнари всего лишь секунды назад даже и не подозревал о существовании некого «единственного и лучшего» скаута рыцарского ордена Мондштадта, светлые чувства Коллеи по отношению к этой девушке будто бы передались ему и заставили его глубоко ею проникнуться. Он ощущал к ней уважение и какого-то рода признание — если бы не она, что было бы сейчас с Коллеи?       Эта мысль заставила его нахмуриться.       — Учитель, — тихо позвала его Коллеи, и он тут же вернул ей своё внимание. — Вы должно быть не понимаете, насколько я ею дорожу, — голос её всё ещё звучал хриплым, отчаянным шёпотом. Тигнари ничего не ответил. Да и что он мог сказать? Он никогда не находился в подобной ситуации и, конечно же, не мог полностью понять чувств травмированного ребёнка. — Она спасла меня...       — Да, — вздохнув, проговорил Тигнари негромко. Сердце его побаливало, но лицо оставалось непроницаемым. — Да, конечно она тебя спасла. Я не понимаю твои эмоции, но я понимаю причину их возникновения.       Коллеи вновь улыбнулась: в этот раз слабо, но благодарно приподняв уголки губ. Она кивнула и, отряхнувшись, встала с места.       — Пожалуй, мне пора браться за Ваши поручения.       — Да, иди конечно.       И она ушла, оставив Тигнари с каким-то тяжёлым на душе чувством.

***

      С того дня Коллеи стала открываться ему, всё больше рассказывая о наболевшем, всё чаще делясь сокровенным. И естественно не было у осиротевшей девочки ничего сокровеннее, ничего и никого ценнее, чем та, что спасла её от падения в Бездну.       Таким образом Тигнари узнаёт об Эмбер несколько тысяч мелочей.       Например о том, что когда она шьёт, то всегда напевает одну и ту же, но в то же время постоянно разную по звучанию мелодию — мелодия эта то грустна, то весела, то задумчива, совсем, как её исполнительница и любой другой живой человек... О том, что она всегда хаотично, очень рандомно записывает что-то в цветастую, потрепанную книжку, что всё никак не закончится, и носит на бедре, прямо на глазе бога, алое перо дивной птицы, название которой позабыла. О том, что её глаза, будто бы отлитые древесной смолой, застывшей в прекрасный горный янтарь, горят при гневе решительным, коптящим пламенем.       «Но как ласковы они в простое время!» — с тихим выдохом, мечтательно, словно нежась в мягком, облачном сне, сказала Коллеи тогда, и Тигнари, чрезмерно рациональный, уже получивший свой диплом и прославившийся на весь Сумеру своими научными заслугами и острым умом, не мог не списать эти слова на глупую, детскую влюблённость. Идеализацию. Идолизацию.       Коллеи рисовала перед ним образ, который в его голове просто не мог существовать. И с каждым годом он всё больше понимал, что относится к её рассказам так же, как к рассказам детей про аранар — с лёгким снисхождением, присущим, увы, наверное каждому учёному, слышащему о чудесах...       Ведь люди в Сумеру не видят сны и не верят в сказки — так как и сны, и сказки мешают процветать логике и здравому смыслу. А героиня историй, рассказываемых Коллеи, как раз-таки походила на человека, которого можно встретить лишь в детских книжках — в тех самых, в которых каждый злодей может измениться лишь благодаря одной силе хороших слов и магии дружбы.       Тигнари больше всех знает, что людей столь светлых, столь безрассудных, готовящихся пожертвовать собой ради других не может существовать. Это противоречит всей человеческой сущности, противоречит рефлексам и законам выживания. Ещё на уроках самосохранения учили в первую очередь думать о себе. И хотя Тигнари презирает Академию, презирает всех тех наглых, узколобых стариков, зовущих себя «мудрецами»... Он не может отрицать того факта, что это вполне себе адекватная мысль.       Проходят годы, и Коллеи растёт, а вместе с ней растут и его знания об Эмбер, в существовании которой он каждый раз сомневается, но исправно помогает Коллеи писать письма, а порой и читает ей вслух ответные чужие — те самые, в неизменно алом, но при этом бесконечно разном по оформлению конверте с бирюзовой печатью.       Он фыркает, когда вновь натыкается на неаккуратно зачёркнутые слова, сопровождённые рисунками какого-то злого волосатого кролика (Тигнари полагает, что это тот самый Барон Зайчик, о котором так любит говорить Коллеи) и подавляет свой смех, стоит ему узреть очередную нелепую шутку. Эмбер игривая — игривая и живая, и об этом кричит даже её кривоватый, торопливый почерк, хаотично размазанный на чуть смятых листах. Тигнари усмехается, не замечая, как нежно поглаживает грубоватую, шершавую поверхность бумаги, взглядом лаская выведенные буквы.       — Выглядите так, будто становитесь мной, — подкалывает Коллеи, за всё это время совсем потерявшая робость. — Начинаете понимать?       Она спрашивает довольно весело, но не теряя привычных саркастичных нот. Тигнари молчит. В его голове пусто, и он едва ли может понять заданный вопрос. Это так на него не похоже — спокойный и вечно собранный, рациональный и остроумный лесной страж теперь не более, чем двенадцатилетняя девочка, мечтающая о принце на белом коне. Или, скорее, о принцессе.       Тигнари тяжело вздыхает, прикрывая веки, и пальцами сжимает переносицу.       — Что ж, — он прочищает горло и наконец начинает говорить: — Она в самом деле довольно... Смешная, — стараясь звучать максимально невозмутимо, отвечает Тигнари, смотря Коллеи в глаза, чтобы та не думала, будто он врёт.       Она приподнимает бровь.       — И Вы поняли это только сейчас?       — Это не важно, — уже раздражённо отмахивается он. — Лучше спроси про что письмо.       И Коллеи забывает обо всём, внимательно слушая, как он удивительно выразительно читает заботливые строки и увлекательные рассказы о приключениях в Ли Юэ. Эмбер живо описывает всё: пейзажи, что они повстречали, людей и чудовищ, загадки и пазлы, и даже сундуки — ничто не убежало от её цепкого, любопытного взгляда.       «Сейчас мы собираемся направиться в Инадзуму! Это очень опасный путь, но я думаю, будет весело. А после мы обязательно навестим тебя и твоего наставника! Жду не дождусь этого дня».       Жирная точка, растёкшиеся чернила и имя — единственное, что написано относительно аккуратно — и вот уже конец письма. Тигнари ощущает горечь на языке, как после лекарственных трав, но не может сказать точно, почему.       Наверное, он просто устал читать.       Он поворачивается к Коллеи, и глаза её, расширенные, несколько стеклянные, резко вновь оживают, сияя, как электро кристаллы, и изначально здорово обеспокоенный, Тигнари, заметив, что тревожиться не о чем, облегчённо вздыхает и встаёт со своего насиженного места, шумно потягиваясь. Хвост его чуть дёргается.       — Учитель, она сказала, что придёт сюда!       Радости Коллеи нет предела, и он аккуратно кивает, совсем не удивлённый такой реакции.       — Да, я знаю, я сам это тебе прочёл, — Тигнари выдавливает из себя улыбку. — Однако до этого ещё надо дожить. А тебе стоит лучше учиться. Не думаю, что Эмбер сможет с тобой общаться, если ты умрёшь от ядовитых грибов.       Коллеи фыркает.       — Я даже не ем грибы!       — Это всё потому, что ты не можешь отличить съедобные от несъедобных, — хмыкает он. — А теперь ступай! Мне нужно изучить ещё несколько бумаг.       Она без вопросов торопливо выбегает, едва не упав и получив от Тигнари замечание, вся так и сверкая радостью, и это вызывает у него искреннюю улыбку. Однако вопрос всё ещё остаётся открытым: этот горький, неприятный привкус был вызван ведь вовсе не концом письма, верно? Он не хочет большего, он всего лишь устал. Либо, если его всё-таки разочаровало окончание интересного рассказа, то во всём виновато сугубо учёное любопытство. Не более. Так Тигнари в итоге и решает.

***

      У Коллеи проходит пятая весна в Сумеру, а Тигнари свои вёсны уже давно перестал считать. Да и зачем, когда всё можно понять по его возрасту?       Ему двадцать пять, и он может назвать каждое растение Тейвата, каждый ядовитый и абсолютно безопасный гриб, написать формулы каждого противоядия и рецепт каждого зелья. Тигнари двадцать пять, и он уже уважаемый учёный, отказавшийся от прислуживания Академии; лесной страж, защищающий природу и людей Сумеру. Тигнари двадцать пять, ещё немного — и двадцать шесть, и он вызубрил каждую мелочь о девушке, которую никогда не видел в глаза, но о которой слышал слишком много хороших вещей. Он бы соврал, если бы сказал, что это не позор — для него, столь умного человека. Для учёного. Однако он встречает Эмбер пять вёсен спустя и понимает, что, возможно, это стоит того.       Она выполняет обещание, и они с Путешественником приходят в Сумеру спустя год после того письма. Когда Тигнари получил свой красный конверт — первый и, вероятно, последний — сердце его дрогнуло и он долго не мог начать его вскрывать.       Эмбер писала ему, что они скоро прибудут; просила, чтобы он сохранил это в тайне от Коллеи, потому что это должно было быть сюрпризом, и закончила всё задорным:       «Наконец-то я увижу Вас, господин Тигнари! Вы кажетесь очень забавным человеком, хе-хе. Жду не дождусь нашей встречи».       И вновь на бумаге рядом с предложением красовался нарисованный Барон Зайчик, однако в этот раз он игриво улыбался и подмигивал левым глазом. Тигнари хотел бы озадачиться вопросом о том, почему Эмбер считала его забавным, но взгляд его продолжал прожигать своё имя, написанное её рукой, и в голове его вновь сделалось пусто, а на сердце — тепло. Она ждала их встречи... Она ждала, и находила его забавным, а не пугающим, а ещё знала его имя...       О, Архонты, он никогда ещё не чувствовал себя большим дураком, чем тогда! Это было так глупо — чувствовать себя столь по-странному радостно лишь из-за того, что кто-то в курсе его имени. Конечно, Эмбер в курсе! Он ведь сам собственноручно писал о себе под диктовку Коллеи!       В любом случае, то было давно — нечего плакать о пролитом молоке. Нынешнее положение вещей — вот, что должно его волновать.       Тигнари задумчиво перечитывает свои студенческие записи, мысленно делая различные пометки. Ему незачем всё это повторять, однако и дел у него никаких на сегодня тоже нет, и оттого он очень уж хочет убедить всех в своей занятости, то и дело листая вызубренные наизусть ещё годы назад полностью исписанные листы, пока мысли его находятся в совсем ином месте: в том, где есть Эмбер.       Он помнит, что она идёт вприпрыжку, вместо того, чтобы ходить нормально; помнит, что она танцует, когда счастлива или когда ей вкусно; помнит, что она рисует кроликов на полях просто, чтобы заполнить пустоту. Так она и заполнила пустоту в его, Тигнари, сердце: приняла его за тетрадь и разукрасила собой, так же, как поступила со своими алыми конвертами. А он и не заметил, хотя, как умный человек, коим он является, должен был.       Тигнари помнит, что у Эмбер не очень длинные пальцы, на которых любят ютиться птицы, чтобы исполнить пару серенад; помнит, что она шьёт игрушки для своих близких и точно не кладёт в них бомбы; помнит, что она любит мясное и ненавидит волчьи крюки. Помнит, что от неё пахнет молоком с мёдом, немного — яблоками, и чем-то неуловимым, чем-то нездешним... Чем-то, похожим на свободу. Мондштадтскими ветрами, он полагает. Тигнари помнит, что она мечтает о крыльях. Не о планере — о крыльях, настоящих и больших, способных парой взмахов унести её, куда ей захочется, куда-нибудь далеко за облака и горы, и даже за мандариновый горизонт. Она мечтательница, эта Эмбер, и он почему-то улыбается данной мысли.       Даже Коллеи более рациональна, а ведь ей всего-то шестнадцать.       Он прикрывает глаза.       Тигнари помнит об Эмбер несколько тысяч мелочей, и каждая такая мелочь въедается в его сердце и мысли.       Она — дитё раннего августа, а он — отрок позднего декабря, что между ними может быть общего? Их объединяет лишь забота о Коллеи. Ему стоит отпустить это всё, и вернуть те прошедшие дни, когда её не было в его голове.       Он достаёт свой единственный алый конверт и зажигает спички. Лучше бы покончить со всем здесь и сейчас, без лишних церемоний — чтобы он не успел передумать или пожалеть.       — Тигнари!       Голос Эмбер раздаётся по улице и доходит до его хижины приятной, задорной мелодией. Он тяжело вздыхает и нехотя тушит огонь.       И почему это должна быть именно она? Всегда должна быть она: разрывая сердце Тигнари на клочья, очаровывая его лишь сильнее, появляться в самый важный для него момент — всегда должна она. Кажется, таково её кредо.       — Не стоит так кричать, я всё слышу, — раздражённо отзывается он, убирая спички и пряча свои истинные чувства за пассивной агрессией. Эмбер не обижается, она почему-то никогда не обижается, и это нисколько не помогает его попыткам её отпустить.       Она появляется в проёме у входа в хижину и улыбается, как всегда ясно и немного лукаво, пряча руки за спиной, а он усиленно делает вид, что ему совсем не важно её присутствие.       — Тигнари, — глаза её сверкают ярче драгоценных камней на солнечном свете, и он не может противостоять теплу, разрастающемуся в его груди, разливающимуся по всему его телу густой патокой будто бы вместо крови. — Смотри, что я сделала! — она достаёт из-за спины две небольшие плюшевые куклы: себя и Тигнари, держащихся за руки, и он чувствует, как что-то сжимается до размера квантовых частиц в его солнечном сплетении, взрывается, как бомбы, которые весело создаёт Эмбер, словно бы они какая-то игрушка.       Тигнари с затаившимся дыханием тянется к плюшу, дотрагиваясь до мягкой ткани и ощущая фейерверки на кончиках пальцев. Он выдыхает.       — Это... Очень мило, — его голос хрипит, звуча почти как шёпот, и улыбка Эмбер становится лишь шире, а блеск её глаз — лишь ярче. Она тихо посмеивается, и смех её щекочет его сердце. Тигнари опускает глаза, чуть дёргая левым ухом и пытаясь удерживать хвост от взволнованных взмахов, мысленно проклиная всё и всех вокруг.       — Куклы за твою доброту по отношению к Коллеи, — говорит Эмбер, внезапно оказавшись слишком близко. Её ладонь сжимает его плечо, будто бы прожигая ткань одежды и кожу под ней.       «Чёртовы пиро», — думает Тигнари, но не сопротивляется. А как ей сопротивляться? Как противиться её медовому, солнечному взгляду, жемчужной улыбке и тёплым, ненавязчивым касаниям? Тигнари знает ботанику, знает механику, знает много различных наук. Но с таким феноменом он встречается впервые, и, признаться честно, нервничает похлеще, чем когда-либо за все свои двадцать пять лет.       Эмбер внезапно мнётся, опускает взор, слегка краснея щеками, выглядя очень нервной. Тигнари хочет спросить, хочет узнать, в чём дело, но не может выдавить из себя ни слова: всё невысказанное оседает тяжёлым комом в горле, заставляя его лишь упорнее молчать. И как он только может учить чему-то Коллеи, когда сам теряет способность к связной речи рядом с кем-то, кто волнует его сердце?       Решимость отражается в глазах Эмбер ясным, ослепительным пламенем, почти лесным пожаром — Тигнари, как правило, ненавидит лесные пожары. По правде говоря, он их боится. Но впервые не может оторвать взгляда от вида разрастающегося огня, наоборот желая протянуть к нему руки и обжечься. Может, даже сгореть заживо.       Прежде, чем он успевает осознать происходящее, Эмбер быстро-быстро, едва ощутимо, почти эфемерно касается губами его щеки, оставляя за собой только стремительно растворяющийся в воздухе аромат молока с мёдом и спелых яблок.       — А это — за доброту ко мне, — с важным видом говорит она, явно перебарывая свою неловкость, но выдавая её в мелких, нервных жестах рук. Прочищая горло, Эмбер торопливо бормочет: — Что ж, мне пора, Коллеи уже наверняка заждалась...       И скоротечно исчезает, точно призрак, обретший покой.       Но для Тигнари она всё ещё здесь: с этим своим волшебным смехом, щекочущим его грудь, и запахом, уже давно ставшим эквивалентом дома.       Он касается щеки: визуального следа поцелуя на ней нет, ведь Эмбер не красит губы яркой помадой — она вообще не красится — однако ощущение её губ будто бы отпечаталось на его коже свежим клеймом.       Побеждённый и совсем немного униженный своим проигрышем, Тигнари вздыхает, и, открывая ящик своего письменного стола, достаёт подозрительно алый блокнот, аккуратно выводя в нём ещё одну, тысяча первую, мелочь:       «Кажется, у Эмбер очень мягкие губы».       И он не думает, что когда-нибудь найдёт в себе силы всё это прекратить.