pia fraus

      Парнишка, которому необходимо начальное образование, огорчает. Совершает очевидные ошибки, но неустанно хочет выиграть в этом бою. Настойчивость никогда не называлась негативной чертой, но в бою, в большинстве своем, она затуманивает разум. Этим Кишибе и пользуется: считает до трех, замахивается, катана режет пополам. Клянется: этот раз — последний.       В сотый раз, может, тысячный, с нечитаемой маской на лице, демонстрирующая непоколебимость и безразличие, заносит руку — удар, исполненный с особой кровожадностью, оставляет за собой изобилие крови и вспоротое брюхо. Всхлип, брызги на лице и пальто — Кишибе не простил Денджи решение пойти путем наименьшего сопротивления. Тело мальчишки бездыханно падает в грязь. Кишибе не сводит взгляд. Когда же запомнишь, что охотнику нельзя доверять?       Его необходимо заживо похоронить, скормить дворнягам, продать органы на черном рынке. Сломать, уничтожить, вывернуть каждый сустав в обратную сторону, чтобы сделать лучше. Пересоздать Денджи, перепрограммировать его собачий мозг — сделать лучшую версию. Кишибе займется этим чуть позже, когда нижняя часть тела воссоединится с верхней. Бедное худощавое тело.       Кишибе понимает: сколько не делай — не легче.       Неважно, сколько ему придется воспитывать этих детей, сколько повторять одни и те же слова, пиздеть одно и тоже, смотреть одним и тем же убивающим взглядом, резать пополам или внушать шаблонные вещи. Кишибе сделает это еще раз, перед сном или во сне, через день да каждый день, поутру или в работе. Он был таким же наивным, глупым, несколько инфантильным. Просто Кишибе рано понял, что могут творить простые, примитивные эмоции.       Его работа, погибший Денджи, риск сдохнуть через минуту никогда не располагали к экспрессии.       Кишибе вздыхает всей грудью. Чистый воздух чащи леса переполняет гнилые легкие. Нужно идти на курсы вышивания крестиком — и Пауэр, которая все это время пряталась, выставляет четырехпалые вилы ему в лоб. Тяжело дышит, волнуется, вся кровью измазанная. Смахивает челку с лица. Кишибе поднимает взгляд. В чем твоя проблема?       Кишибе замер, не понимая, почему не доводит дело до конца.       — Без резких движений, — по слогам заявляет она, смотря на наставника. — Или сравняетесь с Денджи.       — Ты опоздала.       — Наоборот.       — Я запретил рисковать напарником, но ты решила сделать по-своему. Неудивительно, — Кишибе катану крепко держит. — На вилы ты потратила одну треть своей крови. У тебя дикая одышка, дрожат пальцы и бледность.       — Думаете, мне не хватит сил вас заколоть?       — Сил, может, и хватит, но твоя скорость хромает. Вскоре ты отключишься, и я отрежу твою голову.       — Говорит человек, смотрящий на меня снизу?       — Вопрос времени.       — Лучше не спешите. Я слишком люблю смотреть на вас свысока.       Кишибе рад, что Пауэр в очередной раз напомнила о своей сущности.       — Почему ты решила создать вилы?       — Хочу увидеть, как в вашей проспиртованной голове будут аж четыре отверстия.       — Ты могла создать катану и потратить меньше крови. В сотый раз убеждаюсь: сколько шкур не вешайте, волками так и останетесь, — Кишибе позицию не сдает. — Только, правда, вы не используете вилы как оружие — как сельскохозяйственный инструмент. Тебе нужно, чтобы на тебя обратили внимание?       — Если пытаетесь мне заговорить язык, чтобы сейчас вспороть мне живот, то я это уже просчитала, — Пауэр сжимает сильнее черенок. — Вилы — прекрасное смертоносное оружие, а сколько зрелищности… И если все сложилось именно так, Кишибе, то я не жалею, что пришлось рискнуть Денджи.       — Может, я все так и подстроил. Откуда тебе знать?       — У вас у всех одно лицо, когда лжете.       Удар, маневр, резкий поворот, атака — Пауэр успевает отскочить от лезвия катаны в сантиметре от своей шеи, проехавшись по крови Денджи как по льду. Их разделяет пять метров. Кишибе думает, что, если он поменяет позицию и тактику, то сможет дрянную девку пригвоздить в дуб прямиком через сердце.       — «Смерть косит, а дьявол собирает урожай».       Рывок — Пауэр стоически отражает атаки Кишибе, не позволяя вилам сломаться под натиском ударов. Ее можно ломать, крушить, мять, рвать, разбивать и делать это еще раз, и еще раз, и еще, сука, раз, потому что это все — единственное, что Пауэр заслуживает. Все спектры боли и удовольствия, которые только душа пожелает, можно перенести на эту дрянь. И эта дрянь отблагодарит. И эта дрянь вызовет самые сильные эмоции.             У оружия нет ни характера, ни воли, ни эмоций. Оно никогда не подведет. Оно выслушает любой приказ и исполнит ценой своего здоровья. Только подчинение, только любовь. Вилы не дают катане пронзить сердце, защищаясь от лезвия. Пытается выиграть.       — Вы раньше не давали к себе даже на два метра подойти… Что вы задумали?       — Мысли в голову не вовремя лезут.       — Какие еще… мысли?       — Почему вечно нужно искать смысл там, где его нет? Катана много лет олицетворяет мужество, лилия смерть, а птичка из оригами символ мира в нашей стране. Даже вилы олицетворяют дьявола, — Кишибе резко бьет Пауэр в бок, но упрямая не позволила катане вонзиться. — Все все знают, но продолжают и верить, и верить, и верить. Все знают, что вас питает страх, но продолжают вас бояться.       Кишибе усиливает давление, но Пауэр резко парирует. Полноценно на Кишибе не напасть: каким-то чудом этот знает на три шага вперед. Ей хватит крови удлинить рожки вилы, но тогда попросту отключиться.       — Больные человеческие головы. Что с вас взять? — Пауэр пытается говорить спокойно, когда давление Кишибе к спокойствию не располагает. — Глупый страх глупой души, подчиняющейся только эмоциям.       — Так с отвращением говоришь, будто тебе не присущи эти человеческие чувства.       — Ни за что.       — Ты вполне себе испытываешь эмоции. Ты знаешь две стороны медали, но упрямо отрицаешь обратное.       Вилы вновь отбивают катану. Кровь летит Кишибе на пальто. Пауэр отдаляется, и прекрасно, сука, понимает: даже если он сейчас убьет ее, это повторится и еще раз, и еще, сука, раз, если не пустит первую кровь. Пока Кишибе не удостовериться, что эта дрянная сука запомнила каждый жизненный урок. Этому демону, бегающему везде и всюду, которому все дозволено, пора показать свое истинное место.       — Вы ошибаетесь. Последнее, что я хочу знать — это то, чем живут люди. Вы все поголовно похожи.       — Мы с тобой уже поняли, что все живут эмоциями.       — Даже вы? — Пауэр поддевает его, чтобы вызвать хоть что-то на шрамированном лице, но нет. — Вы когда последний раз смеялись или плакали? Чего вы последний раз испугались до усрачки?       — Ты правда хочешь знать?       — Нет. Меня интересует, что у вас может вызвать эмоции, если сейчас вы холодны.       — Ох, Пауэр. Поверь мне на слово: ты априори у меня не вызовешь эмоций.       — Оу.       Пауэр за секунду создает копье вместо четырехпалой вилы. Большая часть крови вернулась в организм через запястья.       — Не лгите. Хотя бы сейчас.       Пауэр швыряет в него копье — катана вовремя отражает острый сгусток крови, летящий Кишибе в место третьего глаза, превращая копье в брызги крови. Сила удара сдвинула Кишибе на полметра назад. Он искренне поражен, насколько это было сильно, но ни одну эмоцию не выдал. Поток воздуха отбросил низ пальто. Закаленная сталь катаны ломается вдребезги.       Все еще уверен, что не сможет?       Кишибе не знает.       Кишибе не нужны ничьи подачки. Ни семпаев, ни кохаев. Ему нужен предел возможностей, когда кровь из носа идет, скрипят колени и рушатся стены. Ему нужно в сотый раз создавать видимый комфорт, спровоцировать, вновь заиграться. Пауэр сокращает рывком дистанцию до минимума, и только волосы за ней успевали. Кровавый танто сторожит чужой кадык, ждет приказа. В один миг эта шея может оказаться вскрытой, но подстать торчащий обломок катаны, смотрящий ей под подбородок, контролирует любой импульсивный поступок.       Она выглядит уставшей, азартной, многообещающей. Шумно дышит, насупив нос, смотрит ему в карие глаза. Кишибе стоит ровно, понимает: дура, которая на ощупь знает, какова бездна, меняет приоритеты: не кровь пустить, а эмоцию вытащить, выдрать с корнями и показать на всеобщее обозрение.       Идея фикс, от которой голова болит.       — Ты мне трижды могла уже пустить кровь, и мы трижды могли разойтись. Тянешь резину?       — Мне интересны ваши мысли. Вы никогда не задумывались, в чем ваша жизненная миссия? — стоит на своем.       — Это сейчас, если я неправильно отвечу, то танто войдет мне в шею? — спокойно спрашивает, будто этого не будет.       — Нет. Я вас не обижу.       — Благородно для демона.       — Ваши умения убивать и беспробудно пить, конечно, поражают и восхищают, но я спрашиваю про настоящую миссию. Сто процентов вы задумывались об этом. Качественная жизнь? Вкусная еда? Алкоголь вместо еды? Создание идеального мира? Может, жена и дети?       — Я женат.       — А ваша жена в курсе, что вы не женат? — ухмыляется. — Ложь на пустом месте!       — Ложь во спасение.       — Ложь и обман — это тактика. Ваша миссия врать на пустом месте и выходить сухим из воды?       — Почему ты звучишь расстроенно?       — Не думала, что и за вашей спиной дремлют демоны.       — Своих не видишь, что ли?       Кишибе, нужно будет, сто раз вскроет ей шею, кинет в нокаут, изуродует тело порезами и ссадинами, чтобы потом, чуточку позже, где его никто не видит, посмеяться и раскаяться. Из фляги выпьет, закурит, присядет и посмеется — так, как никто не должен знать: раскатисто, громко, до слез. Кишибе сотню раз клялся и проигрывал, чтобы сейчас, делая Пауэр к боли резистентной, ни одной мимической мышцей не вести.       Одно и тоже блядское, сука, действие.       С каких пор за это наказывают?       Чтобы сделать вот так — нахмуриться, сжать рукоять. Увидеть, как Пауэр не сдается — в левостороннюю стойку встает.       — Мне уже становится твои старания жаль, так что упрощаю задачу: прикоснись ко мне.       — Давайте я просто заставлю вас корячиться в агонии? В ней явно каменное лицо не сдержать.       — Твое мнение будет учитываться только после победы.       Пауэр, почему-то, скалится.       — Если вы умрете, вы попадете на восьмой круг. Сначала вас прокипят в смоле, а потом выпотрошат как свинью.       — Надеюсь, ты будешь мой котел перемешивать.       — А вы в Ад не попадете — вот в чем сложность.       Пауэр рывком сокращает дистанцию, перепрыгивая лесные препятствия — Кишибе, вовремя среагировав и увидев на три шага вперед, сбивает дуру в воздухе и перехватывает угрожающее запястье с танто. Второй рукой пытается прикоснуться к шее, но тот валит на землю с грохотом, прямо в блядские траву и мох, ударяя болезненно головой. Руки держит на манжетах — следовательно, задача не выполнена. Бросает обломок катаны на землю.       Волосы Пауэр растеклись по земле. Пытается вырваться, но хват и давление чужого тела не позволяют. Танто медленно капает на землю, но длины недостаточно, чтобы пронзить плечо или грудь. Пауэр хватает его за предплечье, пытается стянуть и оголить ключицу, но безуспешно. Кишибе не позволит такому очевидному маневру свершиться — все настолько продумано, что становится смешно. Кишибе в третий раз разрешил подойти впритык. И она знает: в третий раз просто так он бы к себе не подпустил.       — Почему нет? Я уже начал учить латынь.       — Ложь во благо — не грех.       Кишибе болезненно вывернул запястье. Если постараться, то с легкостью можно проломить грудную клетку. Глаза-прицелы смотрят в ответ. Она извивается как змея, кряхтит и пыхтит. Он отрезвляюще пихает ее в землю, вынуждая сбросить кровавое танто, растекшееся по траве лужей. Пауэр успокаивается, переводит дух, дышит ртом. Черное пальто закрывает большую часть ее тела.       — Я даю тебе фору. Ты могла ранить мне ухо или коснуться рук, но ты этого не делаешь, — неумолимо держит ее за манжеты. — Думаешь, не вижу?       Пауэр, может, и тварь, но далеко не тупая тварь.       Кишибе, может, и мудак, но далеко не тупой мудак.       — Ты подыгрываешь.       — Звучите расстроено.       Хоть под трамвай кидай: сколько не издевайся, посмеется.       Кишибе сотню раз врал себе — то, что случилось, очередной рецидив. Но это проблемы его будущего.       Именно по этой тупой причине, Кишибе позволяет сократить дистанцию до нуля, превращая чтение по губам в поцелуй. Ее губы сухие, обветренные и капризные. Пауэр утыкается невинным поцелуем, но, сука, цепким. Поцелуй не вписывается в его рамки и законы, но, кажется, этому демону резко становится плевать на мнение окружающих. Кишибе, кажется, понял, каково это — быть не в том месте, не в то время.       Кишибе уверен: вот сейчас печень получит удар.       Кишибе надавливает в поцелуе. Пауэр тянется ближе.       Кишибе кратко касается языком. Пауэр пытается углубить поцелуй.       Кишибе разрывает поцелуй. Пауэр шумно выдохнула, расслабила вырывающиеся руки. Глаза-прицелы стреляют прямо ему в глаза. Для первого раза она довольна суетлива.       — Это не я. Это правда не я! Это… это… Я выиграла, да?       — Вполне себе.       — А можно нет?       — Ну, мне-то что?       Ну, раз так, то можно идти ва-банк: принимать это блядское многоточие, которое Кишибе в женщинах ненавидит, и понимать, в очередной раз добровольно утягивая свое здравомыслие в тюрьму. Задирает демонские руки у нее над головой, держа запястья одной своей. Пустая, тупая оболочка демона и человека, всегда найдет выход из ситуации. Глотает ком, облизывает губы, тянется вперед — целует прямо в губы, закрыв глаза. Его губы безвкусные, если игнорировать стойкий аромат табака и недавнего виски. Она же на вкус как зубная паста: Хаякава приучил хтонь чистить зубы.       Пауэр сбито дышит через нос. Она тянется к нему ближе, еще ближе, выпячивая грудь, чтобы углубить поцелуй. Девчонка ушла в какой-то свой мир, где побеждает каждого таракана: целует с упоением, с плохим знанием дела, пытаясь Кишибе то ли удивить, то ли не напугать. Поцелуй — самый простой способ приблизить к себе и отдалиться от окружающего мира. Пауэр уводит нос в сторону, приоткрывает рот. Кто ему сказал, что демоны умеют играть чисто?       Курносый нос, идеальная кожа без изъянов, пушистые верхние ресницы, лохматые волосы, тонкие брови, округлые щеки. Этот сучий демон умел выбирать и, кажется, до сих пор умеет. Кишибе не спеша убирает хват на руках, Пауэр тут же обхватывает его щетинистое лицо. Кишибе рвет поцелуй, поднимает ее на ноги, впечатывает в ближайшее дерево к себе лицом. Пауэр неприятно ударяется головой — Кишибе об этом позаботился — и выдыхает последний кислород из легких. Руки тискают то бритый затылок, то воротник, то плечи, то скулы Кишибе. Он выставляет ногу между ее ног, давление на губах и лице вынуждает перейти во взрослый поцелуй, где все потеряет смысл, но Кишибе намерен повременить. Пауэр старается, пытается, невмоготу целует — значит, все идет против часовой прямо сейчас.        Кишибе во второй раз разрывает кусачий поцелуй. Пауэр слегка поджимает губы, непреклонно смотрит на него. Такие всегда пожирают глазами, обожают флирт, не хотят любви и уродуют собой любую вечеринку. Руки крепким хватом сцепляют воротник Кишибе: она не позволит ему даже гребаный шаг назад сделать. Еще можно забыть случившееся, когда руки лезут на затылок, когда Кишибе хватает ее за талию и клянется:       — Последний раз.       Пауэр улыбается, прыгает, обвивает Кишибе ногами на пояснице.       — Как скажете.       Пауэр ни разу не хуже его в провокациях: утыкается в поцелуй, закрывает глаза, согласно стонет. На второй раз Кишибе мягче, спокойнее, смирившийся. Подхватывает тупое тело за бедра, прижимает к дереву, чуточку выше поднимает, под свой рост подгоняет. Косит голову, спокойно отдается в этот дьявольский поцелуй, способный забирать душу, и в ответ перекрещенные ноги Пауэр сжимаются. Она не дает ему ни шанса. Словно так надо. Словно эта связь, за которую их казнят, предрешена.       Кишибе не должен повторять ошибки. Они для того и созданы, чтобы их заучивать и никогда не повторять. Может, поэтому он разрывает поцелуй, стоило коснуться языками, хватает божий одуванчик за шею и прикасается к трепетной шее?       Чтобы услышать первый громкий стон, услышать треск воротника под давлением, как горячее дыхание обжигает. Ее губы не смыкаются. Хват на шее не меняется: любое движение, которое он расценит неправильным, закончится треском четвертого позвонка. На вкус она не как гниль или грязь, а как привычная человеческая кожа. Немного солоновата, но при этом претит. Пауэр умирает от теплых ощущений, буквально хочет вылезти из кожи вон, порвать эту старую и отработанную оболочку человека, но, Боже, спаси и сохрани.       Пауэр освобождает руку, расстегивает рубашку, расслабляет галстук. Грудь в топике упирается в Кишибе. Но, блять, его не это сейчас интересует.       Его интересуют совершенно другие вещи: как он позволил этому случиться, почему не застрелил, почему не отверг и не ломает прямо сейчас эту злоебучую, трепетную, шею. Почему тратит на нее свое драгоценное время, дает поблажки, не отпускает эти хорошие бедра на землю. Его интересует мотив действий. Его интересует, насколько его по-настоящему хватит. Его интересует, с чего все началось.       Его интересуют совершенно другие вещи: как Пауэр громко поощряет стонами, как извивается под ним, сокращает бедра, шепчет непристойности, тянет воротник вверх, царапает спину. Его интересуют инертность ее движений, жар тела, женские очертания — или дьявольские? — и как, Боже, найти после всего этого прощение и освобождение?       Нет, нет-нет.       Если Кишибе интересует ее вид сзади, то ничего ему не помешает поставить ее на ноги и повернуть лицом к дереву.       Если Кишибе хочет связать ей руки ее же галстуком — он это сделает.       Всего один день ничего не решит.       Кишибе грубо прогибает ее в пояснице. Пауэр, поддаваясь каждой манипуляции, находясь в нирване, улыбается. Фиксирует, заставляет выгнуться задом, заставить довериться. Пауэр смотрит через плечо, но поза мало что позволяет рассмотреть: Кишибе, стоя сзади, вытаскивает ее ремень из шлевок брюк с характерным звуком. Светлые, наверняка крашенные, волосы, закрывают его взгляд. Пауэр елозит связанными руками. Грудь в топике висит. Ситуация пробирает до костей. Его руки совсем не ласкают ее нежное тело.       — Вы со всеми женщинами такой? — провокационно спрашивает она, но Кишибе не повелся, справляясь с гульфиком. — Прям совсем нелюбя все делаете. Или выбираете только тех, кто стонет от такого?       — Не переживай, — ее брюки с бельем оказываются на траве. — Не думаю, что ответ заставит долго себя ждать.       — Мхм… Если вы правда это сделаете…       — Что из? — Кишибе издевательски смотрит ей в профиль.       Пауэр усмехается.       — Если вы собираетесь меня выебать, то об этом случайно узнает весь департамент!       — Я не собираюсь тебя выебать, — спокойно отрезал он. — Для этого нужен как минимум лубрикант. Так что расслабься.       — Это не отметит того, что я расскажу про это. Даже ему.       — Кому?       — Денджи.       Кишибе оборачивается. Кажется, ее дорогому дружбану давно на все похер.       — Как скажешь.       Данте точно бы взялся за еще один круг Ада: Кишибе носком ботинка расставляет ее ноги шире, выпячивает ровную и округлую задницу. Пауэр выстонала, но недовольства не показала. Неудобная поза, в которой она не привыкла стоять так долго, вызывает боль в связках. Кишибе смачивает два пальца, уверенный, что для этого божьего одуванчика будет вполне достаточно. Пауэр ерзает. Ей не кажется это странным или неоднозначным: такие, как она, всегда людей берут на слабо и их блядские чувства, которые можно раскатать по асфальту и забыть.       Кишибе превращает ее дыхание в стоны: два пальца, которые никогда не оставляли равнодушными, оказываются внутри нее. Пауэр достаточно расслаблена и влажная, чтобы спокойно, с каждой секундой, размеренно принимать проникновение. Она проста как обычная девушка, но при этом капризна, как самый голодный демон: тут же щекой утыкается в дерево, содрогается, делает шаг назад, чтоб насадиться сильнее. Кишибе ловит стоны. Стенки сжимают его, но встречают с удовольствием. Пауэр внутри горячая, душная, влажная, угодливая и тоскливая. Ноги Пауэр подкашиваются, щека давит на зубы, пальцы впиваются в мягкие места до отметин. Она может в любой момент порвать сдавливающий галстук, но почему она должна делать это сейчас, когда охотник на демонов ласкает ее и приносит усладу на блюдечке? Ей за это ничего не будет, кроме охуенного вечера.       Резкий толчок до ладони. Второй, третий, пятый — Пауэр не скрывает своих стонов и нахлынувших чувств, дарующие грязное наслаждение. Кишибе не позволяет ей прикоснуться к себе бедрами, держа за связанные руки. С удовольствием смотрит ей на затылок, улавливает каждую смену настроения, высокопарные стоны и желание освободиться без принуждения. Он ловит неприкрытый кайф — значит, он предпочтет это никому не рассказывать. Даже если его заставят падать ниц и разговаривать со Всевышним тет-а-тет.       Который не простит.       Пауэр оглядывается. Вся она — сплошной хаос и анархия, связанные по рукам. Кишибе медленно, себя разогревая до сотни градусов, не прекращает глубокие фрикции в ее лоно. По ушам резонируют прекрасные шлепки кожи об кожу. Удовольствие наматывается сгустком в груди и на онемевшем языке. Средний палец издевательски касается возбужденного клитора — и Пауэр, чуть ли слюни не пуская от всего лишь каких-то жалких человеческих прелюдий, резко толкается назад. Мозги не работают. Кишибе смахивает пальто назад, смотрит вниз, на ее идеально-гладкое, покрытое влагой, лоно — Пауэр лихорадочно посмеивается, поражаясь целому блядскому ничему на его лице.       — Что, нравится?       Кишибе ловит ее взгляд на себе. Почти удержал губы от злорадной ухмылки.       — Вы… почти.       Кишибе опять давит в себе ухмылку. Возможно, она у него и красива, и неоднозначна.       — «Почти» не считается.       — Я вижу по вашему лицу, что вам пиздецки все нравится, — вполголоса, лаская ушные раковины. — Если бы вам не нравилось, вы бы…       — Если мне что-то не нравится, я это прекращаю.       Кишибе касается клитора средним пальцем.       — Но, как видишь, я продолжаю это делать.       Пауэр насаживается на пальцы, ноги шире расставляет. Рубашка прячет изгибы ее тела. Узел на запястьях при попытке вырваться затягивается. Лопатки выкручивает от удовольствия. Хочется снять с него чертовы брюки и подарить апогей удовольствия. Хочется много чего с Кишибе сделать, но его средний палец, эпизодами ласкающий клитор, отправляет в роуминг. Стенки сжимают пальцы. Пауэр не может насытиться. Все это — их личный Ад. Этот дьявол, которому дни сочтены, требует экзекуции.       — Быстрее.       — Волшебное слово.       — Черт… Быстрее!       Демоны не просят: демоны приказывают.       Кишибе погружает фаланги до самого конца с характерными звуками. Бедра покрываются дрожью. Кишибе в курсе: если бы Пауэр хотела, Пауэр бы вырвалась. Поэтому он упивается этим как кристально чистым наркотиком, позволяет двоим заигрываться в этом ебучем соитии и врать друг другу, что все это — издержки обычной тренировки. Кишибе слепо собирает смазку со складок, тянет ее удовольствие как жгут, себя дразнит, и еще раз, чтобы Пауэр запомнила наверняка, трахает так, что чертова кожа плавится.       Кишибе правда плевать как этот дьявол извивается под простыми фрикциями, истекает смазкой, сука, умоляет, приказывает, упирается в стояк под брюками и пытается вызвать в нем первородные эмоции. Ему плевать на истекающую соленую смазку на своих пальцах, шлепки кожи об кожу, ручьи слюней по ее подбородку. На рога, царапающие кору дерева; на сомкнутые лопатки, приторные стоны. Кишибе поистине плевать на девичьи — дьявольские — оковы на своих руках. Ему не плевать — настолько поебать, что это конченное безразличие граничит с экзальтированным блаженством. Поебать, что он ходит по краю пропасти. Три медленных, два быстрых, перерыв — хватает второй рукой за бедро и сжимает, оставляя багровый след от ногтей. Пауэр чаще дышит — значит, оргазм подкрадывается и вот-вот обрушится на ее голову. Кишибе кладет ладонь на лоно, истекающее влагой, ссутулится — Пауэр, воплощение инфернальной твари, смотрит через плечо, хихикает.       Вот оно, каково это — по своему образу и подобию?       — Я слышу твои мысли в воздухе, — внезапно заявляет Кишибе, поднимая взгляд на нее. — Говори, о чем думаешь. Или я не дам тебе кончить.       — Это неравноценный обмен…       — Кажется, мне плевать.       — Вы… примитивное животное.       — Так скажи мне остановиться. Или в чем твоя проблема?       Вот оно, каково это — на короткой привязи демона держать?       — Я… — смеется. — Я не буду останавливать игру, в которую играют двое. И не буду в будущем, если захотите меня трахнуть на своей постели. Ведь, вы этого сейчас хотите?       Кишибе молчаливо, но красноречиво приближается к ней сзади, нависая, как громовая туча, обхватывает рукой шею спереди и поднимает подбородок к небу. Волосы скатываются через рога. Пауэр открывает рот, губы не смыкаются, улавливает всплески удовольствия по каждому атому своего гребаного тела. Глаза видят Кишибе перевернутым.       — Какая тебе разница, чего мне хочется?       Ничего не имеет, ничего не боится.       Кишибе развязывает ей руки — Пауэр переворачивается к нему лицом, афишируя свою пышную грудь в топе. Божий одуванчик приятно удивляет.       Ничего не имеет, ни о чем не заботится.       — Даже если я трахну тебя на своей кровати, ты мне ни слова поперек не скажешь.       Кишибе хватает ее за волосы и сам углубляет поцелуй. Поцелуй с языком приятно удивляет.       Ничто не истинно, все дозволено.       Даже сочный, глубокий поцелуй, граничащий с диким, не станет преградой. Пауэр судорожно обхватывает его лицо, притягивает к себе, кусает, облизывает и косит нос в сторону. На ее запястьях горят ссадины, скорее всего, останутся синяки, которые заживут через пять минут. Кишибе, которому давно на все плевать, вдавливает божий одуванчик в дерево, притягивает за волосы к себе, не дает отказаться от поцелуя. Пауэр перехватывает его за плечи, прикусывает нижнюю губу, размывая этот сладкий поцелуй медным вкусом. Кажется, здесь прослеживаются человеческие чувства: доверие и расслабленность. Кишибе разрывает поцелуй, замечая кровь на ее нижней губе. Пауэр слизывает, и ее рога выросли на сантиметр. Это совсем не то объяснение ситуации, которое заслужил.       Воротник пальто рвется под ногтями. Пауэр максимально прижимается. Несколько нужных секунд, правильные движения пальцев, стон, укус — отложенный оргазм наполняет водопадом каждую клетку. Бедра рефлекторно сжимаются. Лицо высказывает одобрение и негу. Пауэр с кайфом стонет в поцелуй, кусает за губу, норовит посоперничать. Стоило Кишибе прекратить стимуляцию, демонские рога утыкаются в грудь. Тонкие губы выдают только протяжные, пламенные постанывания. Кишибе поддерживает за бедро, и, кажется, его лицо безвольно расплывается в усмешке. Неужели так просто?       Пауэр довольно виснет на его руках. Пьяный удовольствием демон мало что может противопоставить.       Спустя минуту божий одуванчик смогла вымолвить хоть слово:       — Правила созданы, чтобы их нарушать… Но не все получают то удовольствие, которое получили вы, — Пауэр утыкается рогами ему в грудь, отходя от вкусного оргазма. — Вам нравится все это и даже больше. Мне страшно представить, что станет с вашей старой шкурой, когда об этом узнает руководство. Что с охотниками делают, когда узнают, что те трахаются с демонами?       — По-моему, казнь.       — Ох, так вас казнят из-за меня… — Пауэр тут же отупело смотрит исподлобья, натягивая пальто руками. — Что же нам теперь делать?       — Не пытайся делать вид, что ты сочувствуешь.       — Не-е-е-т… У меня есть другой вид для вас!       Божий одуванчик неожиданно меняется местами с Кишибе, падает на колени.       Смахивает надоедливые волосы с лица, удобно располагается на коленях, припечатывает Кишибе к дереву. Божий одуванчик облизывает рот, копит слюны, расстегивает пряжку и освобождает член от давления. Улыбается, сплевывает, долгожданно берет в рот. По члену растворяются тепло и влага, руки окольцовывают ствол. Кишибе стискивает зубы, позволяет еле слышный грудной стон. Облокачивается лопатками на дерево, двигает пальто в сторону, ощущает палящие прикосновения губ на головке. Хватает Пауэр за правый рог, сжимает до белых костяшек, направляет дитя дьявола в нужном темпе. О да, ему определенно нравится такой блядский вид с первых рядов.       Знойно и страстно — именно так Пауэр старается произвести впечатление и вылезти из кожи вон, доказывая свой огромный — мизерный — опыт в отсосе чужого члена. Минет сопровождается похабными звуками, которые прорубают свое место в сердце. Настолько монументально, что захватывает, сука, душу. Руки догоняют слюнявые губы. Поднимает глаза — Кишибе давно на нее не смотрит; проводит языком от яиц до уретры — хват стал тяжелее. Закрывает головку губами, ловит неприкрытый кайф от процесса. Кишибе опускает голову, смотрит на эти злоебучие прицельные глаза, смотрящие прямо на него. Делает вакуум, спиралью проводит языком, наслаждается абсолютно отвратительным человеческим вкусом, но исправно берет глубже. Второй рукой Кишибе помогает ей с волосами, задирая длинные пряди. Пауэр тащится. Пауэр улыбается. Пауэр вызывает чертовы эмоции.       Он правда не хочет думать о том, насколько не прав, пока чертовка царапает свои голые коленки об землю. Не сейчас, нет… Не когда этот божий одуванчик берет вот так, облизывает вот так, пускает слюни вот так, делает перерывы и целует вот так. От нахлынувших чувств опирается об дерево лопатками, выпячивая бедра вперед. Волосы закрывают профиль его лица. Жаль, что ей комплименты не к лицу.       Парочка последних аккордов, стимулирующая рука, вязкая слюна заставляют его притянуть божий одуванчик и приторно кончить в злоебучий рот.       Пауэр с хлюпом вытаскивает член, громко хапает воздух. Тянет за рог на себя, вынуждает опуститься ниже, собрать реки слюны языком. Тупая, податливая оболочка демона, который никогда не примет поражение. От губ до головки тянется толстая нить слюны. Настолько интимный и грязный момент, который Кишибе готов наблюдать каждый божий вечер. Проводит большим пальцем по губам, размазывает слюну вдоль щеки. Кто же знал, насколько вы развратны?       Кишибе отупело проводит большим пальцем по воспаленным губам. Пауэр слепо застегивает ему только ширинку, встает на шатающихся ногах и тянется в поцелуй.       Поцелуй вышел бы нереальным — Кишибе останавливает поцелуй на полпути, хватая ее щеки рукой. Растерянные прицелы смотрят на него. Неловкое чувство, когда наебывают.       Ох, неужели на его непреклонном лице расплывается сардоническая ухмылка?       — Ты правда надеялась, что не замечу?       Пауэр утвердительно кивает. Кишибе шире ухмыляется. Боже.       — Сплевывай.       Силком поворачивает ее голову к земле. Пауэр недовольно мычит, пытается сопротивляться, но стоило посильнее сжать щеки, сплюнула перемешанную сперму со слюной. На вкус она не просто отвратительна — до рвоты.       — До конца.       Кишибе отпустил ее голову только когда убедился, что она сплюнула до последней капли. Хватает за рог, тянет к себе как гребаную дворнягу за шкирку, поворачивает лицом. Забыла, как с тобой нужно обращаться?       — У вас… красивая улыбка, — в кайфе говорит она, смотря прямиком на него. — Я смогла. Было довольно весело.       Кишибе не станет ее благодарить. Даже за дешевый комплимент.       — Некоторые моменты стоит подправить, конечно, но в целом сойдет.       — «Сойдет»? — заползает ему под форму. — Это ваша благодарность?       — За что мне тебя благодарить?       — Ну… За то, что позволила вашим демонам выйти наружу, — пальчики лезут на бока. — Испытать неоднозначные чувства, которые вы никогда в жизни не испытывали.       — Таких, как ты, не благодарят.       — Вы запали на меня. Признайтесь.       — Не думаю, что все так просто.       Пауэр расценивает это по-своему, тупо улыбаясь и притираясь к груди Кишибе, как какой-то уличный кот, и делает шаг назад. Кишибе медленно моргает — замах прошелся прямиком в миллиметре от пирсинга в ухе. Пауэр хватило количества крови и сил, чтобы воссоздать косу-литовку. Красивую, переливающейся на солнце, огромную и тяжелую. Удар прошелся по дереву, на котором будет красоваться четырехсантиметровый порез вглубь: Кишибе оперативно отскакивает в сторону вместе с корой дерева. Пауэр снова замахивается ему в голову — вакидзаси, которое всегда идет в паре с катаной, как по маслу вонзается в сердце Пауэр. Кишибе на секунду опешил, завис.       Зачем в сердце?       Коса-литовка отлетает в руки Кишибе. Силком пихает от себя, вынуждая врезаться в дерево, у которого все и началось. Вакидзаси вонзается в дерево. Красота гаснет в глазах смотрящего. Божий одуванчик смотрит на торчащую из груди рукоятку, прикасается, — выдрать не получится. Кровь окрашивает белую рубашку и топик. Упавшие блондинистые волосы закрывают периферийное зрение. Кишибе стоит на расстоянии вытянутой руки.       — Опередила меня, но поспешила, — вновь учит Кишибе, пытаясь успокоиться.       — Вы хотели первым?..       — Да, но по-другому. Ты бы могла мне снести голову только при одном условии — апперкот. Пропустить качественный апперкот — значит, приблизить себя к поражению. Я тебе про это говорил. И не раз.       — Блять… Значит, на этот раз мы не подыгрывали друг другу…       — Я не подыгрывал с самого начала и контролировал ситуацию.       — У вас хватает стержня контролировать ситуацию, когда ваши пальцы находятся в девушке? — Кишибе наигранно удивляется. Пауэр болезненно смеется. — Вы… смешны.       — Вы, демоны, всегда считаете себя умнее нас. Только не учитываете, что, по сути, настолько же живые, как и мы: и пить умеете, и есть, и чувствовать. А еще…       — А еще трахаться, грызться между собой и ненавидеть всех вокруг.       — …тупые до безобразия.       В глазах темнеет. Рядом покоится Денджи с головой бензопилы, бездыханно наблюдая за пиздецом. Глаза-прицелы целятся в Кишибе.       — Не смейте делать вид, что между нами ничего не было.       — Ты мне все равно ничего не сделаешь, а если подумаешь сболтнуть, то не поверят, — Кишибе поднимает ее подбородок носиком лезвия.       — Часто ходят слухи, что охотники жертв поебывают?       — Все в департаменте в курсе, что ты за тварь, точнее — лгунья. Тебе не поверят. Может, моя жизнь станет гораздо проще, если тебя изгонят за подобные сказки. Делать вид, что ничего не было, мне придется чисто формально, но я не позволю второй раз этому случиться.       — Вы лжете.       — Пустые слова.       Пауэр смеется. Кровь течет на подбородок. Клыки покрыты кровью.       — Тогда почему вы потакаете своим демонам, а не топите их?       Может, по этой причине он разрубает божий одуванчик надвое?       Нижняя часть тела с грохотом падает на землю. Верхняя остается висеть, прибитая вакидзаси к дереву. Голова, будто на нитке, свисает к груди. Слизистые поблескивают на солнце. Коса-литовка в его руках тает в сгусток плазмы, падая на ботинки. С каких пор, убив демона, глаза опускаются вниз и чешется переносица?       С каких пор демонский труп вызывает такие эмоции, что лицо не в силе передать?       С каких пор Кишибе тормозит, смотря на это чертово лицо?       Кажется, это дрянное создание, все-таки, вызывает самые деструктивные эмоции.       Достает излюбленные сигареты, флягу, спички. Подкуривает, глубокую затяжку делает, следом вискарем все запивает. Горло давно уже не жжет от такого комбо. Пачкает сверток, обкусанные губы и щетину горькой демонской кровью, которая воняет как разложившийся трехдневный труп. Дым окутывает — не расслабляет. Бросает испачканное до нитки пальто кровью на землю. Нужно заказать новую форму, катану и совесть. Скидки только на праздники?       Это нужно переварить до того, как снизу постучат.       Кишибе вменяемый. Почти.       Кишибе срочно нужна пара тройка шотов у бара. И новый круг Ада.       Кишибе достает из внутреннего кармана пакет с кровью. Первая группа.       Кишибе сбился со счета, смеется. Громко. Заливисто — так, что плечи вздымаются и лес напрягается. Как и хотел.       Но клянется: последний, ебаный, раз.       — Научил плавать.       Да будет так.