Fallen in love

      — Ты же будешь хорошим мальчиком, Люцифер?  — Чума шепчет почти до тошноты приторно, подходя к Люциферу вплотную. Стук ее каблуков звучит в сознании демона, мигренью отбивая в висках. А ее хищная полуулыбка, с которой она оценивающе смотрит, провокационно моргая, вызывает отвращение. Чума хочет от него что-то, Люцифер почти воздушно-капельным улавливает ее мысли.       И она даже почти смогла подчинить его сознание, когтистыми лапами ухватившись за самое больное место. За открытую рану его. Незакрытый гештальт, что именем на устах так и леденеет, не сорвавшись. Люцифер уже и так достаточно оставил на ней шрамов. И не обычных, а уродливых таких, ярких. Еще с того самого злополучного появления в небесной школе. И сначала ему казалось, что всё ядовитым остатком осело на дно, как снова пришлось полоснуть по ней. И она снова это приняла. Она как-то обмолвилась, что и еще раз в муках умереть согласилась бы, если бы знала, что в конце ее будет ждать Люцифер.       — Нет.       Ответ срывается с его губ незамедлительно и отдает ядовитым привкусом на губах. Он слишком твердо и быстро ответил, даже на раздумья ни секунды не ушло. Это может означать только одно: Чума губы кривит с недовольством, понимая, что ее силы слабеют на фоне Люцифера. Липкими щупальцами уже не получается вплетать ему прямо в сознание ложные воспоминания и чувства. Он сам чувствует куда более остро и не поддается влиянию до конца. Сопротивляется ее старательным попыткам, хотя женщина и видит, как острые черты лица иногда искажают гримасы.       Еще бы. Попытки искоренить кого-то из своего сознания, кто плотно там корни пустить пытается, всегда болезненны.       — Ну как же так, ты же уже даже не наследник адского престола, ты сам Сатана. Золотой мальчик. Ты так долго добивался своего титула, столько сил потратил... больно обидно будет, если все рухнет. Мы с тобой должны быть заодно, — напускная жалость в ее голосе граничит с приказом. И у Люцифера хватает сил распознать этот призрачный приказной тон, который Чума пытается скрыть за просьбами, комплиментами. Одна ее благосклонность для него хуже, чем любое из оскорблений отца, которых за всю его вечность было уже столько, что не счесть, — только представь, как мы далеко с тобой пойдем, если ты доверишься мне и будешь послушным.       Женщина касается щетинистой щеки ладонью, аккуратно очерчивая линию скулы. Тактильно Люцифера паутиной своей опутывает. Старается быть ласковее, вот только это слово для нее даже не антоним, а нечто гораздо большее. Даже когда она не подходит близко, от нее веет таким могильным холодом, что кончики пальцев начинают неметь, а кровь внутри холодеть. Не зря она хозяйка царства мертвых. Там ей самое место среди вечной мерзлоты и ветров, въедающихся в кожу.       — Сюсюкаешься ты со мной не как с Сатаной. Меня тошнит уже даже, прекращай этот спектакль, — Люцифер усилием воли отворачивается, снова скривившись. Ужасно неприятно, и зубы стискивает сильнее, чтобы не испортить и без того шаткое положение. Но чтобы уйти сил пока не хватает: Чума не дает слабину, а у Сатаны энергия по капле начинает ускользать, чтобы сопротивляться. Только шаг назад делает, чтобы не смотреть в эти сверкающие ненавистью и азартом глаза. Или… Или не только?       И как он только мог не догадаться с самого начала? Он представляет для нее куда больший интерес, чем просто безвольная марионетка или выгодный союзник. Сейчас пазл сложился в четкую картину: отблески ее глаз говорили совсем не о смущении или рвении не спугнуть свою жертву: там горела самая настоящая похоть. Как и у многих других. Пусть Чума и была гораздо древнее его, кто бы не хотел заполучить самого Сатану? Хотя бы на одну ночь. Хотя бы путем полного подчинения.             — Какой у тебя скверный характер... ну ничего, мы и не таких приручали, — медленно качает головой и надрывно языком цокает, чуть закатив глаза от раздражения и нетерпения. И губы, идеально накрашенные алой помадой, облизывает, стрельнув в Люцифера взглядом. На этот раз в упор, в самую душу, будто оставить там отпечаток пытается.       Принцип. Для нее получить Люцифера — это принцип. И может даже спать она с ним не хочет, глаза таких, как она, могут обмануть раньше, чем Чума вообще об этом подумает. Он нужен ей для личных целей, а на войне, как известно, все средства хороши. И постель — самая быстрая дорога к достижению целей.       Руку Чума кладет на край стола, несколько раз стукнув по дереву длинными когтями. Люциферу они напоминали звериные и очень опасные. Но сейчас она лишь пальцами руки его касается, ведя вверх по предплечью. Гладит, а по ощущениям словно кожу заживо сдирает: настолько ему не хочется быть рядом. А после и в губы впивается настойчивым поцелуем, решив, что хватит с них игр в гляделки. Не сдастся ей Люцифер просто так, и ни одна манипуляция на него не действует в полной мере.       А жаль. Она помнит его таким же, но чуть менее зрелым. Внешность бессмертного может не меняться, но внутренний стержень у него стал стальным. Еще в школе таким был, а сейчас… и говорить не о чем, хотя Чума даже и не подозревала, что ему хватит ничтожных десяти лет, чтобы окончательно вырасти. Хватает, и даже по касаниям губ можно ощутить всю горечь и твердость его характера. Женщина прикусывает ему нижнюю губу клыками, почувствовав металлический привкус, а демон даже не морщится, только отстраняется. Равнодушно почти, синтетично.       И на поцелуй не отвечает. Мягкие и податливые губы, что она видела в воспоминаниях Уокер, заглянув туда из чистого любопытства, совсем не двигаются, не оставляя шанса на продолжение. Но, впрочем, это и не первостепенная цель женщины. Если бы он ответил, это было бы лишь приятным дополнением к ее безграничному самолюбию. Битву она проиграла, но войну еще нет: на мгновение ей все же удалось взять его под контроль. И Чума надеется, что скорее это мгновение возрастет в геометрической прогрессии. И взведётся в абсолют.       — И что это было?  — и опять его голос пропитан этим безразличием, от которого женщине все сильнее хочется его ударить. Он даже помаду ее кроваво-алую вытирает сразу же, достав платок и демонстративно кинув его на пол, ей под ноги. С остервенением проводит тканью по лицу своему, хотя уже и всерьез подумывает, что от этих прикосновений хочется отмыться. И изнутри в том числе, — на меня почти не действуют твои чары. Ни внушение, ни что-либо еще. Думала поцелуем закрепить свое заклинание, как это делали древние? Со мной такое не сработает, и ты сама знаешь почему. Я — Сатана.       Он насмехается над ней самым наглым образом. И от прикрытых ехидной улыбкой смешков рубашка на мускулистом теле слегка натягивается, обнажая то, насколько демон прекрасен. Пожалуй, он привлекает ее еще сильнее, чем Чума даже представить могла. Какая глупость и мерзость. Он был бы прекрасным дополнением к ней, если бы не был таким противным и непоколебимым. Иногда женщина задумывалась, что ей нужно иметь при себе не только марионеток, но и кого-то, кто восхищенно будет смотреть, ублажать, как в последний раз.       И вот если бы только от этого неприятного чувства можно было избавиться, запретив себе чувствовать. Чума уже и забыла, что сердце может биться.       — А я Первородная, Люцифер, и все эти заклинания создавались при мне, — снова длинным коготком ведет по его щеке, ловко парируя на очередное громкое заявление. Да, он Сатана, но чем выше поднимаешься, тем больнее падать вниз со своего пьедестала. И неизвестно, что еще будет ждать внизу.       Впрочем, довериться Чуме было бы еще более опрометчиво, чем яростно сопротивляться, и они оба это знали. Женщина даже для себя признавала, что Люцифер лишь развлечение. Не более, чем интересная игрушка, которая, как и все, имеет свойство ломаться. Она — охотник, ведомый азартом. А он всего лишь жертва, которую она не может загнать в последний угол. Его можно использовать, но на деле он такой же мусор, как и его жалкая подружка.       — Плевать, — Люцифер складывает руки на груди, закатив глаза. Влияние ослабло настолько, что уже едва ли не как дым развеялось вокруг мужчины. И ведь ему действительно не было никакого дела до того, с кем он имеет дело. Так безрассудно, что едва ли не безумно, но в этом есть весь Люцифер. Он не отступится и никогда не примкнет к ней по собственной воле. Да и по чужой тоже, он не умеет в полутона так же, как и в подчинение. Если красным, то кровью, если винным, то до дна.       — Ты не единственная Первородная. Вас там столько, что я даже всех не запомнил бы. И в школе я тоже учился, чтобы понимать, что ваши силы не так уж и безграничны. Так что, будь ты хоть Шепфа, мой ответ не меняется.       — Ты сам сделал свой выбор. Смотри, как потом не пожалеть об этом. И как бы не потерять свой драгоценный мусор, — Чума деловито щелкнула мужчину по носу, вновь расплывшись в той самой улыбке, похожей на звериный оскал. И Люцифер назвал бы ее гиеной. Но она так и не отходила от него, только вбок голову склонила слегка, и от смены освещения ее лицо во тьме стало еще более зловещим. Она вонзалась когтями в каждую его мысль, что в голове была не на своем месте, — даже у Дьявола есть слабость, и твою я уже знаю. Ты еще сам придешь ко мне, и тогда уже я буду диктовать условия, а не ты. И она нашла. Нашла еще до того, как Люцифер пришел сюда к ней. С самой первой чертовой секунды она видела и знала все, но издевательски делала вид, что нет у нее воздействия на него. Чтобы сам пришел к ней в лапы. Но отступаться было уже некуда: карта легла на стол, а на кон Люцифер поставил всё. Ставки сделаны, ставок больше нет.

***

      — Мусор. Она ничего не значит, она мне наскучила. Я был глуп, и не любил ее никогда.       Весь холод ноябрьских ветров будто собирается в душе Вики, до костей ее пробирая. Она никогда даже подумать не могла, что разбитое сердце осколками режет всё живое внутри. Крошевом въедается в кровь, заставляя чувствовать себя настолько плохо, что ни одна терапия в мире не сможет даже уменьшить эту боль.       С Люцифером и раньше было сложно, но теперь он не просто ранил. Теперь выстрел был на поражение. И Вики даже на мгновение задумалась о том, как прекрасно было бы иметь лекарство от любви, чтобы сердечная мышца окончательно онемела, перестала чувствовать. Он ведь давно уже перестал даже в кровати с ней одной ночевать: постоянно отлучался, устало уворачивался от беглых поцелуев. В глазах его все время плескалась вселенская печаль, и невольно Вики воспринимала это на свой счет.       — Мусор. Мусор. Не любил никогда...       К окну подходит, позволяя ветру и дальше превращать горячие кристаллы слез в ледяную воду, едва не застывающую на щеках морозными коростами. В Цитадель пришла зима негаданно, и Вики была уверена, что этот черный холод принесла с собой Чума. А в голове только и проносятся слова Люцифера, сказанные с таким равнодушием, будто он никогда к ней ничего не чувствовал. Никогда не говорил, что она самое дорогое, что у него есть. Никогда не целовал до боли в легких, пока губы не распухнут.       Дверь с тихим шорохом открывается, а Вики даже и не слышит. Слишком глубоко погружается в себя и свои мысли, опутывая себя ими, словно удавкой. Которую сама на себе же и затягивает потуже. Люцифер. Она его не слышала, но кисловато-терпкий привкус его энергии на кончике языка было невозможно не уловить. Даже удивительно, что он соизволил прийти именно сегодня. После того, как убил ее. В самую холодную, по ощущениям, ночь. А он все ближе и ближе оказывается, пока вплотную не подходит, прижимая к себе руками. Слишком аккуратно и почти невесомо, что априори ему несвойственно.       Его пальцы целуют своими касаниями плечи, оставляя на них мириады призрачных следов, а губы мягко по шее проходятся. Он целует по касательной вдоль линии шеи, по обнаженному плечу, вкладывая в эти трепетные касания всё, что ураганом внутри бушует, но не оседает. И не вырывается словами: Люцифер — противоположность красноречию. А Вики с места сдвинуться не может, так и стоит, зажмурившись до фейерверков в глазах.       Она не может запретить ему касаться себя: она буквально дышит этими касаниями, поцелуями. А Люцифер, между тем, вновь поднимается выше, оставляя новые поцелуи на шее. Вики бы их сейчас с ожогами сравнила, но тело предательски реагирует, запуская мурашки. Даже стон срывается с пухлых губ от наслаждения: она влюблена до потери пульса. Она не может без него существовать. И живет, пока грубые ладони совсем не грубо обвивают талию, прижимая к себе еще ближе, чтобы ни одного ничтожного миллиметра не осталось.       — И лучше бы ты убил меня, Люцифер, но никогда так не любил.       Первое, что приходит девушке в голову, когда его губы щеки касаются. Он стремительно приближается к ее губам, мягко развернув к себе лицом. Но избегает разговора о произошедшем, как иронично. Будто и не помнит вовсе.       На деле же, Люцифер просто надеялся, что она не поверила ни единому слову. Он никогда не смог бы отказаться от нее, даже если бы взамен его приговорили к пыткам. И в глаза заглянул сейчас, пытаясь найти там ответы на свои вопросы. И только кристаллы слез находит да осколки разбитого сердца. Вздох срывается с его губ, ядом растекаясь внутри. Как она могла поверить в подобное? В его равнодушие, что никогда даже рядом с Люцифером не стояло.       Равнодушие — первый признак неискренности Люцифера. Ему проще ненавидеть и чувствовать, как внутри все буквально разрывается от этого чувства, чем ощущать лишь пустоту. Одно сплошное ничего. А Чуму он именно ненавидел и не мог ничего сделать там в Цитадели: она застала его врасплох. И это дало ей шанс посеять зерно сомнений в сознании Вики.       — Поверила, значит? — риторический вопрос, который гасит все звезды в глазах Люцифера. Если бы он мог, то тоже заплакал бы непременно. Но он слишком Сатана, чтобы плакать. Он выше таких эмоций. Просто целует выступающую косточку на запястье девушки, не желая отпускать ее так просто. Но и в голове все слова перемешиваются: он даже не знает, за что ухватиться.       — Такого я не говорила.       Вики ловит себя на мысли, что уже и не уверена в том, что действительно поверила. Пожимает плечами, от холода поежившись и саму себя обняв. Хотя неистово сильно прижаться к Люциферу хочется: от него всегда можно согреться. Изнутри, и совсем не используя силу, данную ей бессмертием. Она уже ни в чем не уверена, кроме как в том, что боль выворачивает молекулы внутри.       — Поэтому ты решила закурить? Люцифер забирает сигарету, зажатую меж тонких пальцев. Ваниль и табак? Необычный выбор, у смертных они дорогие. Хотя и Вики не обычная смертная. Она и среди бессмертных то ничерта не обычная, и никакой не мусор. И видеть ее с мусором в руках оказывается не так уж и приятно: Люцифер и сам делает тягу, почувствовав, как легкие свело, будто от ужасной натуги, и обожгло. Отвратительно.       — Я бессмертна, — констатирует факт, будто об этом демон мог забыть. Бессмертие, может, и есть привилегия, но даже бессмертным можно навредить. Даже простыми сигаретами, которые она когда-то ему пообещала не курить больше.              — Как и моя любовь к тебе, — на выдохе, надрывным полушепотом напоминает, склонившись к самому уху девушки. И снова оставляет там поцелуй, оставив всё остальное ей на откуп, — а теперь убери эту дрянь, мне больно на это смотреть, — в окно сигарету выкидывает, приподняв острый подбородок девушки.       — Люцифер, объясни мне...       — Уверена, что тебе объяснения нужны, или ты уже сама догадалась?       — Догадалась. Просто... просто я не могла поверить, что ты меня разлюбил. Я не могу без тебя, — Вики не выдерживает: внутри ломается что-то важнее костей каждый раз, когда она старается противиться прикосновениям Люцифера. Теперь все ее мысли, сотканные из разочарований и противоречий, казались ей такими абсурдными, что девушке захотелось себя же ударить за них. И как она только могла сомневаться в любви Люцифера, если он тысячи раз доказывал, что любит ее вопреки всему?       Из всех клятв в любви, она поверила в тысячу первую. И только для того, чтобы вновь убедиться, что она слишком глупая. И что Люцифер — единственный в ее жизни, кто имеет смысл.       — Без меня и не нужно, моя Непризнанная. Я всегда с тобой, — носом мужчина утыкается в ключицу Вики, вдыхая ее запах. Приятный аромат ванили с нотками корицы: то, к чему Люцифер уже настолько прикипел, что, казалось бы, изнутри он пахнет абсолютно так же, — я уже как-то говорил тебе, что если я против всех, это не значит, что против тебя. И что бы я не говорил, вспоминай, пожалуйста, то, что скажу сегодня. Мне будет тяжело повторить.       Она знает, что ему будет тяжело. Но его присутствия, улыбок и поцелуев всегда было достаточно, чтобы чувствовать себя любимой. Чтобы перья на крыльях трепетали. Она помнит тот день, когда влюбилась в него: Люцифер тогда был перед ней такой открытый, как оголенный перелом. Его избил отец из-за того, что тот увязался за Вики, и девушка не могла остаться в стороне. Она совсем не знала о скорой регенерации и под раздраженные смешки Люцифера лечить его пыталась.       Удивительно, что он не был против тогда.       — Заинтриговал, Люцифер. От тебя действительно редко можно услышать слова о любви, — девушка чуть улыбается уголками губ, положив голову Люциферу на грудь. Даже через плотную ткань его парадной одежды Вики чувствует, как гулко бьется его сердце. Он волнуется, как море в шторм. Точнее, нет, он и есть тот самый шторм: такой же эмоциональный, импульсивный. Но определенно самый любимый.       — Не мешай, ты мне весь настрой сбиваешь, — лицо Люцифера снова приобретает слегка недовольный оттенок, и он поджимает пересохшие губы. Выдыхает уже в который раз, пытаясь настроиться на нужный лад. Он просто обязан выпустить наружу всё то, что она должна знать. Вместо ран и уродливых шрамов на ее сердце, он должен заставлять ее цвести.       Как на каждое действие есть противодействие, так и на каждую ложь должна быть правда. В Цитадели он солгал, но сейчас ему совесть не даст остановить выбор на очередной лжи. Ведь молчание он так же к ней приравнивает.       — Прошу прощения, мой повелитель тьмы, я вся внимание, — трепетно целует в кончик носа, слегка вспорхнув крыльями, чтобы дотянуться. А на лице уже отблескивает его любимая улыбка. Хитрая, теплая, полная любви к нему. И эти чувства заполняют пустоту в них обоих, выходит, излечивая раны подобно той самой регенерации бессмертных.       — Я не знаю, как Чуме удается подчинять себе сознание, но эффект временный. И не действует на все сто процентов. Даже под ее воздействием я все еще помнил, как люблю тебя, и что ты для меня значишь. Ты для меня целый мир, моя маленькая Непризнанная. И я люблю тебя даже чуть сильнее, чем это возможно, — стоило демону решиться, как поток мыслей сам обрушился на нее. Так, что он даже заметить не успел. Пожалуй, заметил он только то, что дышать стало в разы легче, будто даже комната вдруг светлее резко стала глубокой ночью.       А стоило всего лишь освободиться от удушливой паутины Чумы и признаться Уокер в чувствах. И что с ним только делает эта несносная бывшая Непризнанная?       — Десять лет прошло, а ты все так же называешь меня Непризнанной, — в ее голосе звучат нотки приятной ностальгии. Это прозвище уже перестало быть таким обидным. Точнее, оно стало уже ее любимым, душу согревающим. Все началось, когда она была Непризнанной, но со стороной она определилась уже тогда. И нет, ее сторона отнюдь не дьявольская. Ее сторона та, на которой Люцифер.       — Во-первых, я не так сказал, а во-вторых, я всегда тебя так буду называть. А еще, между прочим, я надеюсь, на ответную любовь, — загибает пальцы, резко упав на кровать и потянув Вики на себя. Мягкая шелковая ткань принимает их в свои объятия. А мужчина так и продолжает строить из себя самого недовольного на свете, стараясь спрятать за этим лучи своего счастья.       Здесь он уже не Сатана, не грозный правитель Ада, что вершит судьбы отрешенно и жестоко. Здесь ему не нужно командовать, не нужно держать себя в руках, сохранять лицо, держать породу. Вики не требует от него ничего, кроме него самого. Она любит Люцифера за него самого, и это придает ему сил. Это то, чего ему так не хватало... все бессмертие. И то, что он чуть не потерял так глупо. По собственной же глупости, точнее, когда начал отдаляться.       — Вам нужны словесные подтверждения, Сатана? — наигранно сделала вид, что удивилась. Хотя знала, что Люцифер был зависим от ее словесных подтверждений любви. Не знала Вики только то, почему ему это так важно, и почему хочется именно слышать это каждый раз, но говорила, чувствуя, как сердце внутри кульбит от каждого слова совершает. Ей было не важно, как любить Люцифера, она могла делать это в любой из бесконечных вариаций.        — Я очень люблю тебя, Люцифер. Люблю больше всех.       — Поцелуй меня, — шепчет мужчина ей прямо в пухлые губы, руками опустившись на ее округлые бедра, чтобы притянуть к себе ближе. Гладит, гладит, гладит, ладонями выводя узоры на нежной коже, будто опечатки там свои оставить хочет. Но они там уже и без того есть: она вся уже пропитана Люцифером. На тонком запястье девушки даже красуется татуировка, в точности повторяющая ту, что украшает тело Люцифера. К слову, она и татуировки его обожает.       Касается его губ сначала осторожно, будто момент боясь спугнуть и опять почувствовать этот холод разочарования, будто самой смертью веющий. Но для Люцифера это становится точкой невозврата: он неистово впивается в ее губы, проникая к ней в рот языком. Проводит самым его кончиком по нижней губе, сминает верхнюю, прикусывает. Оба растворяются в этом поцелуе, не в силах оторваться, будто их магнитом друг к другу тянет. Они ведь разноименные полюса, две половинки одного магнита, которые тянутся друг к другу вопреки всему.       И как бы Чума не пыталась, как бы кто угодно не пытался, он никогда не разрушит союз короля и королевы ада.