Его глаза

я помню как открыл глаза и встретил в них тебя как первый луч, как тихий звон, как первая гроза ты словно в небесах заря, ты полная луна я помню лишь твои глаза, а дальше пустота

День тогда догорал, и солнце садилось за горизонт, окрашивая небо в кроваво-алый — Цзычэнь отчего-то запомнил это лучше всего. Трава была мягкой и влажной от вечерней росы под их ногами. Вокруг пели цикады: стрекот разносился на много ли отсюда. Синчэнь хохотал над очередной шуткой, и смех его, точно звон колокольчиков, казался тогда самой прекрасной мелодией на свете. Они были молоды, счастливы и свободны. Вокруг них раскинулся весь этот мир: в ночной тишине не слышно было больше ни шума площади, ни стука копыт, ни голосов. Город остался далеко позади, и теперь они двигались все дальше, крепко сжимая мечи и держась плечом к плечу. Столько юности было в них, столько силы и желания помочь простому народу — они всем сердцем верили в избранный ими путь, так что не было ничего, что могло бы их остановить. Это была их последняя совместная Ночная Охота. Но они еще об этом не знали. — Синчэнь, — Цзычэнь наконец остановился, прислушиваясь к звукам вокруг, и обернулся на друга. Весь вечер он казался каким-то взволнованным: что-то явно было не так. Несмотря на спокойную атмосферу, мысли его будто были далеко отсюда. — Ветер переменился. Мы на верном пути. — Действительно, — согласился его спутник, подмечая изменившийся шум ветра и улыбаясь Сун Ланю. Для Синчэня не было большей радости, чем видеть своего друга рядом и вместе бороться со злом, но, замечая его тревогу, он не мог и сам оставаться спокойным. — Полагаю, мы уже недалеко от них. Пожалуйста, будь осторожен. Легкое прикосновение руки к руке, и они продолжили свой путь. Звезды указывали им дорогу, далекие и чарующие, необычайно яркие, и в тусклом лунном свете черты лица Синчэня будто бы заострились: строгая красота притягивала к себе взгляд. Не отводя глаз, Цзычэнь тихо ответил: — Будь осторожен тоже. Не дай себя обмануть. — О, ты полагаешь, простой мертвец так легко меня проведет? — Сяо Синчэнь не сдержал вдруг доброй усмешки и с удивлением посмотрел на друга. — Выходит, я недостаточно долго тренировался рядом с тобой, чтобы доказать, что я не так уж слаб, даочжан Сун! — Я вовсе не это имел в виду, — спокойно сказал Цзычэнь: ему сделалось слегка неловко. Он не мог понять, шутит ли тот или говорит всерьез. — Ты много тренировался, так что не хуже меня знаешь, что ты — один из лучших мастеров меча. Синчэнь, едва сдерживая смех (иногда его возлюбленный бывал столь прямолинеен, что не мог понять полутона его поддразниваний), остановил его, мягко положив пальцы на основание шеи — легкое прикосновение, за которым должен был бы последовать поцелуй, будь они в других обстоятельствах. Однако Синчэнь ни на секунду не забывал, что они все еще на Ночной Охоте, оттого лишь нежно сжал чужое плечо и прислушался. Из тишины и мрака, казалось, за ними кто-то наблюдал. Ощущение это заставляло мурашки бегать по спине, а сердце холодеть. Опыт Синчэня и Цзычэня позволял им сохранять спокойствие, однако представить, что чувствовал простой человек, оказавшийся жертвой нечисти, было несложно даже им. Похоже, мертвец был не один: бывало такое, что они сбивались в стаи, как дикие животные, по несколько человек (если их еще можно было назвать людьми). Сегодня господа заклинатели занимались как раз подобным случаем: сразу четыре* мертвеца нападали на деревню каждую ночь и убивали самых беззащитных — женщин, детей и стариков. Зрелых мужчин здесь не было, поскольку они все уехали в ближайший город на заработки. Так поселение постоянно теряло сразу по несколько человек, и вскоре могло оказаться полностью вымершим, если бы даочжаны случайно не оказались здесь. Синчэнь сделал другу знак рукой и осторожно вытащил меч из ножен почти одновременно с Цзычэнем, чей клинок блеснул в темноте — столь чистым было его отполированное лезвие. Аура Шуанхуа пощекотала пальцы морозным холодком своему хозяину, после чего Синчэнь перестал замечать его, и меч стал продолжением его руки. Обоим заклинательское чутье уже подсказало, откуда идет такая сильная демоническая ци. Казалось, они были ей окружены. — Похоже, нас взяли в кольцо, — Цзычэнь нахмурился, подтверждая его мысли и слегка отступая назад. — Ци слишком сильна. Ощущается даже в воздухе, — он крепче сжал Фусюэ, а затем в одно мгновение сделал шаг вперед и ударил наугад в темноту. Вспыхнул свет — Синчэнь зажег талисман. Глаза мертвеца (это оказался мужчина), стеклянно-белые, уставились на Цзычэня, монстр оскалился — Сун Лань успел увидеть иссохшийся темный рот — и с сильным выпадом меч прошел через грудь, выходя снаружи. Однако, это не возымело никакого эффекта: мужчина поднял руку, взметнув вверх грязный рукав, и опустил ее Сун Ланю на плечо, очевидно, желая схватить. Поморщившись, Цзычэнь вытащил клинок из его тела и рубанул снова, отсекая мертвецу предплечье, отталкивая от себя — от силы удара тот наконец упал, и Сун Лань отпихнул его ногой, принимаясь за второго. У его друга все было не хуже. Более того, когда Цзычэнь обернулся, чтобы удостовериться в этом, Синчэнь уже вытирал кровь с Шуанхуа перед тем, как убрать его в ножны. Увидев, что даочжан Сун еще не закончил, он предложил: — Нужна помощь? — Нет, — Сун Лань покачал головой и перекинул клинок в другую руку. Сяо Синчэнь всегда был быстрее него, особенно теперь, когда усталость, вызванная долгим отсутствием сна и неясной тревогой, окончательно навалилась на Цзычэня. — Я уже почти разобрался со своими. Легким движением он закончил начатое, стряхивая затем с меча грязь. Синчэнь повернулся к нему: — Они стали появляться здесь слишком часто. Нужно оставить жителям деревни защитные талисманы и поставить барьеры на входные ворота. Займешься этим? — спросил он, зная, как Сун Лань хорош в подобных заклинаниях: не раз его другу приходилось заниматься этим в храме Байсюэ. Цзычэнь кивнул и задумчиво произнёс: — Я не думаю, что это все мертвецы. Они могут вернуться. Даочжаны проверили окрестности, обойдя их ещё раз, но так ничего и не нашли: вредоносная ци развеялась, и новой нечисти они не встретили. Этой ночью деревенские жители были спасены, и теперь в запасе у них был целый день. Звезды уже совсем померкли, когда они закончили свою работу: небо заволокло тучами, и, хотя солнце ещё не вышло, блеклая луна слабо тускнела над их головами. Сяо Синчэнь и Сун Лань были довольны, и даже привычная бессонная ночь ощущалась легко: жители деревни предложили им остановиться здесь на денек, чтобы отдохнуть, и Синчэнь с радостью принял предложение. Но Сун Цзычэнь остановил его, мягко коснувшись руки. — Синчэнь, — он дождался, пока тот повернется к нему, и уместил ладони на его талии, в то время как Синчэнь положил свои руки на его плечи. Оглянувшись, они поняли, что вокруг не было ни души — улица пустовала, но небольшой дворик, где они стояли, обнявшись, был у остальных жителей как на ладони — не то чтобы это их волновало сейчас. — Послушай. Мне нужно вернуться в храм Байсюэ. — Что-то случилось? — Синчэнь обеспокоенно поднял на него взгляд: волнение застыло в его глазах. — Я чувствую, что что-то не так, — отвечая, Цзычэнь нахмурился, качая головой. — Я слишком давно не видел своей семьи. Не могу описать... не хочу уходить, — наконец тихо признался он после небольшой паузы, — но не могу не удостовериться. — Не переживай. Сколь бы не приходилось нам расставаться, мы непременно встретимся вновь, — Синчэнь говорил мягко и тихо, его голос обволакивал и успокаивал разум Цзычэня, который доверительно прижался к нему. — С твоей семьей все будет в порядке. — Надеюсь, ты прав, — Сун Лань кивнул. Они стояли так близко, что делили дыхание на двоих. Вздохнув глубоко, он подался вперед, касаясь губами губ Синчэня, пальцами сжимая его одежды. Их могли увидеть: женщина, проводившая их, наверняка не ушла далеко, и кто угодно из жителей мог выйти на улицу посреди ночи. Но теперь это было неважно: они прощались, и неизвестно — насколько. — Я верю, что мы еще увидимся, — шепнул Цзычэнь ему в губы, не в силах отпустить того от себя. Он подался вперед вновь, чувствуя себя так, будто крадет эти поцелуи: время уходило, нужно было отправляться до рассвета, чтобы к полудню успеть добраться до Байсюэ. Они пробыли в этот раз вместе чересчур много — целых несколько месяцев. Но как можно было отпустить Синчэня, если время прошло быстрее мгновения? — До встречи, мой дорогой друг, — Синчэнь отстранился сам и улыбнулся, взяв его руки в свои. — Хорошего пути, Цзычэнь. — Спасибо, — тот кивнул, отпуская его от себя. С нежностью обернулся он на друга в последний раз и наконец произнес: — И до встречи. Сжимая Фусюэ, он отправился в путь. Сердце его было неспокойно. И, как оказалось, не зря. *** — Цзычэнь, пожалуйста, твоя ци все еще нестабильна, — Синчэнь говорил тихо, почти неслышно. Голос его был печален и наполнен хрипом, как у человека, пролившего немало слез. — Не нужно двигаться. — Синчэнь! — взревел он вместо этого и вновь рванулся из его рук. — Я не просил для себя жертв! Сяо Синчэнь грустно улыбнулся. Вместо всего этого — криков, ярости и страха — он представлял, как выглядел бы его дорогой друг сейчас, живой и здоровый, будь все по-прежнему. Но теперь все изменилось: он видел вокруг себя лишь темноту. Она пугала его, но Синчэнь был уверен: он привыкнет. Это не жертва, подумал он. Это извинение. Быть может, если бы они не задержались тогда в деревне, если бы он сразу заметил переживания дорогого друга, если бы только спросил, они бы успели. Если бы он был чуть более хладнокровен по отношению к Сюэ Яну и позволил казнить его прямо там, не доставляя в Ланьлин, не передавая Цзиням для суда, всё было бы иначе. Не зная, как быть, он пришел с ослепшим, едва дышащим Цзычэнем на руках к своей бывшей наставнице и взмолился о помощи Баошань-саньжень. Уговорить ее на нечто настолько опасное было тяжело, однако Синчэнь не жалел об этом, сколько бы ему ни пришлось вытерпеть. Ведь на долю Сун Цзычэня выпали страдания куда большие. «Прости меня» — слова, застрявшие у него в горле, прилипшие к небу, так и не нашли выхода. Сяо Синчэнь протянул руку, чтобы дотронуться до Цзычэня, едва ощутимо, но тот вдруг резко оттолкнул его — настолько, что Синчэнь скатился вниз, не в силах больше удержать его. — Не смей, — проговорил Цзычэнь, и голос его звенел от ярости. — Не смей касаться меня. Он был шокирован, он был зол, он был растерян и в гневе своем не знал, что творит. — Сяо Синчэнь, — пророкотал он. — Зачем ты сделал это? Ответь мне! Что же ты молчишь?! Синчэнь покачал головой и смиренно склонил голову. Он не мог. Он попросту не мог произнести этого: столько вины было в нем, столько злости было в голосе того, кто называл его самым близким своим человеком! — Ты не спросил меня, Сяо Синчэнь. Отвечай же, как ты считаешь, хотел бы я такого? Хотел бы я твоей жертвы?! — Цзычэнь поднялся, пошатнувшись, и тут же упал обратно на постель. Его это не остановило: он снова встал. — Так вот послушай же. Послушай, что я скажу! — он опустился прямо напротив. Его мелко трясло: он едва ли мог удержаться на ногах после всего, что с ним произошло. — Сяо Синчэнь! Отныне и впредь нам незачем больше встречаться! — закричал Цзычэнь, и надломленный крик его эхом отразился от гор вокруг. Он едва ли осознавал, что говорит: все скрутилось в нем в тугой узел. Своими словами всегда умел он вознести на небеса или же окунуть в огненное пламя Диюя. Когда он поднялся следующим утром, Сяо Синчэнь уже исчез — прямо как он и хотел. Его друг исполнил просьбу и ушел, не оставив и следа. Это было так давно. Столько лет назад. Мешочек цянькунь с осколками души покачивался с каждый шагом, совершенным Цзычэнем. Ему было тяжело идти: окоченевшие конечности сильно замедляли его передвижение, но у живого мертвеца не было чувства времени, чтобы это понять. У него вообще больше не было чувств — только воспоминания, старые, разбитые, уже наполовину стершиеся из памяти. Некоторые он хотел бы забыть, многие — сохранить, однако его мертвое тело едва ли было подвластно его желаниям: в нем не было ни золотого ядра, ни воли к жизни, ни эмоций, а остатки разума и мыслей, казалось, постепенно оставляли Цзычэня, превращая его в… ничто? Ему так хотелось помнить. С момента, когда Синчэнь оставил его и больше не появлялся и до их встречи в городе И утекло много воды. Едва ли Цзычэнь мог воскресить в памяти те слова, что кричал тогда в гневе и страхе, однако он знал всегда: Сяо Синчэнь последовал его желанию, и потому никак не мог знать, что Сун Лань искал его. Но даже найдя Синчэня, Цзычэнь не смог выразить свою вину — не успел, лишившись языка и умерев после из-за обмана Сюэ Яна. Не смог он ничего сказать и тогда, когда его друг, его возлюбленный губил себя, мучимый тяжким грузом вины — Цзычэнь был лишь безвольной куклой в руках настоящего убийцы. Тяжелые, мучительные мысли и воспоминания бередили его старые раны. Сун Лань иногда забывал об этом, потому как для мертвеца осознанные мысли бывали сложны, но, вспоминая вновь, он едва не кричал. Потому сохранить остатки вещей, принадлежавших его дорогому другу, — единственное, что Сун Лань мог сделать. Его меч. Его душа. Его глаза. Каково ему было теперь путешествовать — также, как хотели когда-то они? Видеть всю ту же росу на траве, те же яркие звезды и луну, бороться со злом — одному? Не жить — существовать — дальше, зная, что никогда не сможет искупить той вины? Смотреть на мир глазами того, кого он когда-то любил и кого предал, отослав прочь, было невыносимо. Воспоминания угасали медленно, рассыпаясь, словно песок сквозь пальцы. Вечное существование живым мертвецом накладывало свой отпечаток: он уже не мог вспомнить, как смеялся Синчэнь — только ясный, легкий звук… но не движение его губ. Какими были его черты? Как выглядел он, когда радовался, когда печалился, когда злился? Сколь бы не задумывался Цзычэнь об этом, сколько бы ни сопоставлял — он никак не мог воссоздать в памяти его лица. И только глаза Синчэня оставались вечным свидетельством его вины.