Другие приоритеты

Она думала, он сдастся и назад вернётся, максимум пару месяцев продержится, без привычных вещей и банально денег, но нет. Удивил. Справился и, судя по виду, доволен своей нынешней жизнью. Куда больше, чем раньше был. Мериам сразу понимает, в чём причина. Угадывает без особого труда, только глянув на большую, явно с чужого плеча, красную толстовку на явившемся на примирительную встречу младшем брате. Можно было списать на модный оверсайз, но… Но вряд ли. Йен никогда не был поклонником столь вульгарно-ярких вещей. Или был? Просто она не знала?.. Не обращала внимания или упускала из виду. Досадливо теперь. Нужно было лучше следить. И не держать так крепко. Тогда, может, и не сбежал бы? Она отмечает, что волосы на месте, и испытывает нечто вроде облегчения. Может, не всё потеряно, раз не отрезал? Психологи в своих блогах часто пишут про это. — Ну… — Йен садится напротив, немного опоздав на встречу в им же выбранной небольшой кофейне, и вместо того, чтобы оставить рюкзак на соседнем пустующем стуле, на спинке которого висит его парка, пристраивает его на свои колени. Чуть ли не обнимает. Улыбается немного смущенно, но вроде бы рад. — Как дела? Мериам не знает, что и как именно нужно ответить. В подробностях? Или, наоборот, без деталей? — Хорошо. — Врёт, копируя чужую улыбку, и Йен возмутительно просто ей верит. Кивает и не выспрашивает. Не вглядывается, как раньше, в лицо, пытаясь понять, что же именно она скрывает. — А у тебя? Он неопределённо пожимает плечами и подкатывает съехавшие рукава. Манжеты куда шире его запястий. Точно чужая. У неё неприятно пережимает горло. Йен, разумеется, этого даже не замечает. — Нормально. Работаю в кофейне. Там очень мило. Всё, что он говорит. Неловко ёрзает, улыбается ей так, словно за что-то извиняется, и Мериам совсем его не понимает. Не понимает ни скрытой враждебности, ни почему он молчит. Не может же быть так, что это всё. Что больше нечего добавить? — И тебе нравится? — Да, вполне. Она кивает. Опускает взгляд на свою маленькую сумочку. Рассматривает тускло блестящий замочек и, не выдержав, всё же спрашивает: — И на всё хватает? — Да. Он терпеливый с ней. Вымученно вежливый, и это раздражает. Это заставляет её чувствовать себя одновременно и глупой, и совершенно ненужной. — Йен… Выдыхает и тут же оказывается перебита. — Что? — Он сводит брови и, спохватившись, расслабляется. — Как оказалось, многого и не надо. — Одного хватает? — Не сдержалась, задетая выпадом, и тут же возвращает вопрос. — Что? Я по кофте поняла. Отводит взгляд и крайне удачно пересекается глазами с остановившейся посреди зала официанткой. Просит подойти её кивком головы. Милостиво дает Йену время подумать. Как именно ей рассказать. — А я подумал, что по фоткам в Инстаграме. Она даже моргает. Раза три, не меньше. — У тебя теперь есть Инстаграм. Зачем-то говорит это вслух, и Йен подпирает лицо кулаком. Глядит вроде и не ядовито, но и добрым этот взгляд не назвать. — И право выбирать, что и с кем мне делать. Поддакивает, и Мериам чувствует себя вынужденной защищаться. — Ты и дома делал что и с кем хотел. Напоминает с лёгким укором, и он ожидаемо закатывает глаза. — А я не о сексе говорю. — Йен… — Что? Люди кругом? — Поднимает свои тонкие чёрные брови и глядит на неё со смесью сарказма и не то жалости, не то чего-то близкого к этому. — Нельзя про секс в общественном месте? Действительно, совсем не обвиняет её ни в чём. Не враждебный. Она уже и не понимает, есть ли шанс на то, что как-то образуется?.. Что он перестанет злиться и отталкивать её? — Не надо видеть во мне врага, — просит, вкладывая в эти слова все свои чувства, и тут же, пока не успел одёрнуть, хватает его за лежащую на столе руку. Поверх мешающего длинного рукава. — Я же люблю тебя. — Я… Я тоже? — Йен хмурится и отводит взгляд. И тут же, пользуясь тем, что им, наконец, изволили принести меню, отказывается от своего. — Нет, спасибо. Только латте, пожалуйста. — Ты на диете? Мериам пытается перевести тему, отвлечь его, но тот только отмахивается. И одновременно с этим освобождает своё запястье. — Уже позавтракал. Я только с работы. Поясняет, и она вдруг понимает, что никогда не думала о том, что, работая, он по-настоящему может быть занят. Или даже не спать. Для неё мир делится на две половины. И сама она на той, где никогда не придётся работать. Удовольствия ради, разве что. Не по графику. — О… — выдыхает, сжимая губы в линию, пытаясь скрыть лишь нарастающее недовольство, и, прикусив щеку, покладисто спрашивает, стремясь поддержать разговор: — Наверное, тяжело работать в ночные смены? — Смотря с кем. Опять ответ не ответ. Она не понимает, он весь в себе. Теребит рукава и что-то думает. Что-то настолько важное, что не отпускает даже на полчаса. К родной сестре. — Я думала, мы немного погуляем? Она не сдаётся, но чувствует себя ужасно. Чувствует себя брошенной дважды. И просить вовсе не нравится, но с ним было куда лучше. С ним было проще. С ними они были «вместе». — Прости, меня хватит только на трёп за столиком, — отказывает мягко, натягивая рукав на сжатый кулак, и не перестаёт очень вежливо улыбаться. — Я посижу ещё немного и поеду спать. — Ты далеко живешь? — кивает, и Мериам сглатывает. Проходится языком по губам и пытается снова. Она всю эту встречу только и делает, что пытается. — Я бы хотела посмотреть на твою… — Я планирую спать у своего парня. И очередной провал. Он не хочет сближаться. И пускать её к себе тоже не хочет. — Видимо, мне действительно нужно подписаться на твой Инстаграм. Бормочет себе под нос, наблюдая за тем, как её брат благодарит вернувшуюся с их заказом официантку, и вилкой разламывает кусок сыра в своём греческом. Разговор никак не склеится. Будто настолько чужие, что и не о чем говорить. Она не знает, о чём рассказывать, Йен ей совсем не помогает, не задаёт никаких наводящих вопросов. Молчит. Слушает. Кивает, обнимая пальцами белую чашку со своим кофе. Делает глоток или два, а после начинает тереть глаза. Скрывает первый зевок, второй… Рассредоточено моргает и жмурится. Мериам понимает, что он её почти не слушает. И что нужно отпустить. Хватит для первого раза. Хватит того, что он согласился встретиться. В теории да. На практике она злится. Сложно выдавить улыбку, когда он, получив разрешение слинять, коротко прощается и не спешит ни коснуться губами её щеки, ни хотя бы взять за руку. Всё не как раньше. Он обещает написать и платит за свой недопитый кофе. Оставляет её с салатом и капучино. С ощущением неясной пока тоски и будто бы какой-то невозвратности. Нельзя было отпускать. Он больше не её послушный мальчик. *** Заходит сам, отчего-то решив, что дверь уже открыта, и так и есть: дверная ручка легко продавливается, не встречая сопротивления замка. Его же ждали. Что стоило открыть заранее, после первого звонка ещё снизу? Вот и Йен думает, что ничего. Поэтому и вламывается в тёмный коридор. Парку оставляет в шкафу, ботинки около двери. На улице давно светло, внутри — хранимый плотными шторами мрак. Йену нравится. И контраст, и то, что он может вот так зайти. Оставить сумку, телефон забрать в карман толстовки и пройти. Гостиная не интересует, дверь в кабинет, стеллажи и кухня тоже. Ванная пока мимо. Спальня. Не соврал же. Он идёт спать. Расстёгивает джинсы на ходу, останавливается на границе просто темноты и непроглядного мрака и, шагнув вперёд, стягивает их до колен, а там, когда упадут, перешагивает через сложившиеся брючины. Остается в худи, которая закрывает его зад, и глупых носках со смешными рожицами. Ему теперь только такие и нравятся. Никакого высокого стиля. И одежды тоже. Разве что резинка на кончике косы, но она не считается. Её он тоже собирается снять. Кажется, что затылок назад тянет. Да и шея устала. — Привет. Улыбается и думает, что это немного нечестно. То, что он ещё почти ничего не видит, а его как раз видно неплохо. Вот из-за разницы в темноте. Контраста плотной в спальне и рыхлой в гостиной и коридоре. Проходит ещё и останавливается у кроватной спинки. Сжимает её верхнюю планку руками. Та холодная и почти острая. Йен уверен, что если надавить сильнее, то выйдет пораниться безо всяких почти. Чугунная же. — А если бы это был кто-то другой? — Глаза привыкают быстро. Он уже может различить очертания чужой белой руки и неприкрытой груди. Лицо — смутно. Пятном на чёрной наволочке. — Не я? Наклоняется вперёд и наблюдает за тем, как светлое вытянутое пятно перемещается назад, уходя запястьем за голову. — Вряд ли. Смешок слишком короткий, чтобы Йену хватило такого ответа. — И всё же? — Не отстаёт и думает: обойти или так перебраться? Не слишком ли глупо будет, если зацепится? — Я думал, ты серьёзный. Из тех, кто никогда не теряет мобильник и всегда запирается на замок. Дразнится и пускай чувствует себя глупо, ничего не может с собой поделать. Соскучился. Хочется и потрепаться немного. И потянуть время тоже. — Если бы это был не ты, то замок бы не помог. У «не тебя» есть ключи. И отмычки. Но про них Анджей не говорит. К чёрту. Кто дурной, тот пускай и объясняется. Если, конечно, придётся. Если когда-нибудь попадётся. Йен хмурится, переваривая полученную информацию, и наклоняет голову набок. — Ты не сменил замки? — Нет. — Вместе с ответом получает приглашающе протянутую ладонь и, не раздумывая, берётся за неё, обогнув наконец опасное для любых пальцев и конечностей изножье. О такое ударишься — и сломаться можно. Здесь много где сломаться можно. Всё слишком крепкое. И если бы только о мебели речь… Если бы он себя порой не единственным хрупким чувствовал. Предметом. Забавной вещицей. Пробирается по одеялу ближе, усаживается поверх него на чужой живот и подставляется под потянувшуюся к щеке руку. Касания любит. Вообще тактильный. Охотно позволяет себя трогать. Скулу, подбородок, скорее закрытую, чем нет, шею, грудь, мягким красным футером… — Новая? Йен пожимает плечами. Нарочно уводит взгляд и сохраняет лицо скучающе равнодушным. Только кончиками пальцев цепляется за широкий, растянутый в манжете рукав. — Не уверен. Встречаются взглядами в темноте. Рассмотреть в деталях чужое лицо сложно. Намекающую тонкую ухмылку тоже не удаётся сдержать. Даже если прихватить зубами нижнюю губу. Даже если ощутимо её сжать. Не до боли, но… — Зачем тебе платить за комнату, если ты в ней не ночуешь? Йен смаргивает. Не такого вопроса он ожидал. И уж точно не говорил, что вчера не был дома. Но это и неважно. Неважно, кто ему рассказал. После того, как Лука начал присылать разной степени откровенности фото, уже мало что важно. — Может, две ночи из семи. — Йен не считает, что оправдывается. Делится. И получает размытый темнотой насмешливый взгляд. Скорее всего насмешливый. Он видит лишь вскинутую бровь. — Что? У нас ничего не было. Мы только спим вместе. Вот теперь да. Теперь защищается, но это так нелепо, что больше тянет на какую-то шутку. Что ему объяснять, если каждый из них знает? — Ну конечно. Сарказм. Йен тут же обижается в ответ. — Ты мне не веришь? Столь паршиво наигранно, что едва сдерживается, чтобы не закатить глаза. Сам собой недоволен. И не настолько уж и устал. Мог стараться и лучше. Глядишь, услышал бы что-нибудь интереснее привычно-снисходительного: — Я верю, что если ты кончаешь, то это уже секс, княжна. А с помощью рук или рта, не так важно. Йен хочет возразить, что вообще-то это важно. Он любит секс. И кончать. Вместо этого дует губы и прогибается в спине, отводя лопатки назад. — Какой ты злой. Рушишь все мои хрупкие надежды. Руки складывает поперёк груди и упирается коленями в скользкое одеяло. Надеется, что не вытянется на чужом теле до того, как доиграет. Иначе можно и не болтать. Сразу перекатываться на спину и раздвигать коленки. — Тебя это беспокоит? Анджей даже издевается нехотя. Прилежно, но нехотя. Потому, что так нужно. Йена это уже даже злит. Неужели и вправду всё равно? — Наоборот. Я тоже жду, когда вы уже перестанете посылать меня друг другу, и мы просто потрахаемся в одной кровати. — Ещё одна ничего не проясняющая усмешка. Руки на локтях стекают ниже. К красному краю. Приподнимают его, потянув вверх, и Йен тут же перехватывает их и с силой сжимает. — Он сказал оставить. Голос тут же другой. Голос будто… Знакомый и нет. Однозначно не его, чужой. Анджей послушно замирает, позволяя переплести их пальцы. И думает о том, как же ловко вышло. Даже отсутствуя, Лука умудряется быть здесь. И руководить им. — Не снимай. — Повторяет Йен куда тише и мотает головой, откидывая назад невесть откуда взявшуюся короткую прядку, вылезшую из косы. — Пока не надо. Пока погоди. Дай прочувствовать момент. Йен этого не говорит. Йен думает, отберут ли у него телефон, если он попытается сфотографировать их. Можно сверху на фронталку. Или на тыловую, только его с куском красной худи, попавшей в кадр. Неважно. Как бы криво ни было, тот, кому нужно, разберёт. — И в чём же мне отправить тебя обратно? Подыгрывает, и Йен расслабленно пожимает плечами. — Мне идут твои рубашки. — Тебе всё моё идет. Намёк не намёк даже, а прямая указка. Едва не укор. Йен, конечно же, знает, о каком «всём» ему говорят. Мог бы поюлить, но… Но только освобождает свои руки и, потянувшись, опускает их вперёд. На тёплую кожу. — Да, мы хорошо вместе смотримся. — Не отрицает ни единой секунды. К чему, если это в самом деле так? И сердце в груди, на которую он упирается ладонями, тоже бьётся быстрее. Так к чему ему врать? — Не хочешь тоже как-нибудь на нас посмотреть? О нет, он предлагает, с почти детской непосредственностью хлопая ресницами. Он предлагает и ждёт. Не ответа, теперь нет. Что перевернут или посадят иначе. Удобнее. Кожей на кожу, без разделяющего их одеяла. То плотное и тяжёлое. И дорогое, наверное. Но сейчас совершенно ненужное. Мешает. А вот тёплая толстовка, надетая на голое тело, нет. Она как раз к месту. Йену даже нравится то, что жарковато становится. Он это охотно потерпит. Потому что так он ощущает немного больше. И Анджея заставляет тоже. Сам не понимает до конца, во что играет и для чего это ему, но… Послушно перекатывается набок, когда тянут, и после так же на спину, позволяя себя трогать. Подставляется под руки, выгибается, помогая забраться ладонями под мягкую ткань, и тут же, улучив момент, сам цепляется за чужую шею. Ему тоже хочется касаться. И целоваться, наконец. Очень хочется целоваться. Долго, медленно, борясь с накатывающей вместе с теплом обволакивающей сонностью. Весь день впереди. Успеют поспать. Йен нарочно не снимает свои глупые носки и касается ступней сгиба чужого колена. Не чувствует себя придурком. Чувствует только, насколько же они разные. И хочет ещё больше увеличить эту пропасть. Жалеет, что не успел распустить волосы. Так было бы ярче. Контрастнее. Вот как голая незагорелая кожа и мягкими складками соскользнувший к локтю рукав. Даже красиво. И приятно от вдавившей в матрац тяжести. Анджей всегда нежный с ним. Никогда не торопится. Лука… Йен прикусывает губу, отвлекаясь от поцелуя, и, растрепав пальцами чужую, и без того торчащую макушку, возвращается снова. Жмётся сильнее, обнимает и ногами тоже. Лука… Йен знает, каким он будет. Не знает только, когда. Йен знает, как он целуется и как дрочит. Знает, чего он хочет и что любит. Кого он любит. Йен жмурится, загущая темноту комнаты ещё и сомкнутыми веками, и подставляет под суховатые неторопливые губы теперь и шею. Для того, чтобы пройтись по ней и добраться до ямочки между ключиц, приходится оттянуть воротник, и Анджей делает это даже с большим энтузиазмом, чем нужно. Швы негромко трещат. Йен гнётся, сильнее прижимаясь своим животом к чужому голому животу. Внутренней поверхностью бёдер к бёдрам, руками водит по рукам… Нарочно так, чтобы цеплять рукавами локти и плечи. Хочется. Делает. Мысленно уже выбирает одну из его многочисленных рубашек. Светлую, наверное. Посвободнее. Чтобы, расстёгнутая на пару пуговиц, скатывалась с плеча и почти что закрывала колени. Чтобы… Прокатившаяся по всему его телу ладонь останавливается внизу на бедре, а после, поднявшись выше, сжимает половинку задницы. Кончиками пальцев касается и промежности, почти цепляет мошонку, но не двигается дальше. Лежит на округлой половинке и мнёт её, почти не сжимаясь. Йену так мало. И кажется, будто слишком медленно. Ему хочется немного быстрее. Обниматься можно и после. После того, как потрахаются. Поэтому он ёрзает и кусается. Возится, липнет и, выгнув руку, пихает её под одну из подушек. И тут же, замедляясь, быстро пересчитывает то, что нашёл там, кончиками пальцев. Сам не знает, зачем, но по очереди касается шуршащих прямоугольников, убеждается, что их так же четыре, и вытягивает один. Без кокетливых вопросов и лишней болтовни. Сначала пускай вставит, потом что-то говорит. Или Йен может сделать всё сам. Так его тоже вполне устроит. Тянет фольгированную упаковку в рот и надкусывает упаковку. Тянет её в сторону и деловито, якобы не замечая чужого взгляда, извлекает её содержимое. Выплевывает приставшую к губе металлическую полоску и, опустив руки вниз, находит свободной чужой член. Накрывает его пальцами, будто проверяя на крепость, но не гладит. Вообще ничего не делает. Ему нужно надеть резинку. Остальное его мало волнует. Анджей не мешает ему, но как же смотрит. Насмешливо, с попыткой в какой-то не явный укор даже и с изрядной долей цинизма. Да только что толку изображать что-то лицом, когда темно? Что толку закатывать глаза, если Йен знает, что он всё равно не откажется ему вставить? Обхватывает ногами, перекрещивая лодыжки за чужой поясницей, и тянет на себя, держась за плечи. — Чего же ты ждешь? — спрашивает недовольным шипящим шепотом, когда Анджей вдруг отказывается прогибаться, и капризно поджимает губы. — Во мне полторы недели члена не было. Жалуется немного надменно, и тут же, до того, как его остановят вовсе, приставляет вытянувшийся палец к чужому приоткрывшемуся рту. — Но его пальцы ночью были. Всего один взгляд делят, на пару секунд, не больше, его растягивают, и именно эта небрежно брошенная фраза срабатывает как спусковой крючок. Йен любит по-разному, хотел лицом к лицу, но успевает лишь вскрикнуть, когда его ноги расцепляют в один рывок и самого его переворачивают. Быстро и грубо. Не беспокоясь больше о том, что может быть больно. Не думая, что он может оцарапаться или как-то иначе пострадать. Задыхающийся, оказывается уткнутым лицом в подушку и с высоко вздёрнутой голой задницей. Пытается сказать что-то, но давится и словами, и воздухом из-за потянутого назад красного воротника, передавившего ему горло. Удавкой врезавшегося под подбородок и раздражающего. И сама кофта сильно скатилась. Почти у подмышек складками собралась, обнажая его больше, чем на половину туловища. Соски сжимаются от прокатившейся по коже прохлады. И не только от нее. — Значит, пальцы. Йен хочет ответить, подтвердить, но вновь натянувшийся ворот ему мешает. Душит до противного кашля. Расслабляется только, когда он закрывает рот. И тут же распахивает его снова. Любое из прикосновений кажется сейчас очень острым. Обжигающе горячим. И неважно, по его выступающему хребту пальцы ведут или теряются внизу, под копчиком. — Тогда обойдёшься без моих. Йен закусывает этот проклятый воротник, чтобы не улыбнуться. Анджей очевидно слишком хорошо видит в темноте. А Йену так отчаянно хочется ещё его провоцировать… Хочется ляпнуть что-нибудь такое, такое… Выдыхает, языком по шершавой, тут же впитывающей слюну ткани ведёт. Анджей и правда не касается ни разу. Даже не гладит, проверяя, действительно ли растянут. Не добавляет смазки. Не бережёт его. Так вставляет, по липковатой силиконовой дряни, налипшей на презерватив. Йен дрожит и пытается податься назад. Натянуться сам на медленно раскрывающую его головку, но рука, вторая грёбанная рука его останавливает, надавив на поясницу. Толкает немного вперёд и не даёт дёрнуться. Всё по своим правилам. Неужто ревностью прибило? Что же. Тогда точно хорошо будет. До сердца дотянется и, может, гланд. Йен прокусывает воротник, представляя, как ярко было бы втроём. Одна пара рук — хорошо, но две… Мычит, принимая проникновение, и так же не двигается, но пытается податься назад. Пытается, но упирается в подставленную ладонь. И никаких рывков и жжения. Только плавное растяжение и нарастающее ощущение беззащитности. До первого шлепка кожей о кожу. Ещё волна мурашек. Йен сглатывает и тут же поднимается на руках. Его поднимают вверх, потянув за волосы. Коса очень помогает в этом. За косу почти не больно, если держать крепко и у корней. За косу хорошо тянуть назад выходит, запрокидывая его голову. — Хочешь, чтобы он был тут вместо меня? — Вместе с тобой. — А справишься? — Давай попробуем? Накрывает рот ладонью и прижимает затылком к своему плечу. Рядом держит, не позволяя снова опуститься вниз, опереться на ладони, и так и трахает. Толкает вперёд своими бёдрами, оставаясь внутри, и, вдруг накрыв вторую ладонь своей, натягивает красный рукав на его, Йена, пальцы. Он за секунду догадывается, но всё равно стонет, когда его вынуждают накрыть свой член этой же рукой. И от дискомфорта, и от похоти. Царапающе выходит, не гладко, но так хорошо, что не темно больше в спальне. Всё красными пятнами. Он так хочет их вдвоём, разом, что пока хватит и малости. Хватит жара из-за того, что почти одет, и вот этого скребущего ощущения едва-едва, но всё же царапающей ткани. Конечно, Йен бы предпочёл чужой рот или те же пальцы, но… Но послушно дрочит и так, делает, как велели, и медленно оседает из-за разъезжающихся ног. Скатывается назад на матрац, грудью прижимается к неровными буграми лежащему одеялу и позволяет себе бормотать всё, что придёт в голову. Просить быстрее или медленнее, громко всхлипывать и обещать всё на свете. Что он всё сделает, только бы оказаться между ними. И это не любовь, конечно нет. Похоть в чистом неразбавленном виде. Но разве кто-то кончает от любви? Захлебываясь в нежности и желании бесконечно заботиться? Йен представляет второй член, сжимая свой, и то, что он мог бы делать. Что четыре ладони складно или не очень могли бы с ним делать. И вот так ему очень хорошо. Так всё быстро. Ощущения наполненности, пульсации и трения на головке хватает для того, чтобы кончить и ослабеть ещё больше. Анджею — нет. Анджею нужно больше, и он снова перекатывает Йена на спину. Выходит из него, нависает сверху и берёт уже так. Лицом к лицу. Послушного, теплого и почти потерянного. Чувствительного и размыкающего губы так же охотно, как и подрагивающие коленки. Анджей целует его, изучая маленький влажный рот своим языком и сжимая тонкое запястье пальцами. Настолько тонкое, что может обхватить сразу два одной рукой, но ограничивается одним. Держится за него так, как если бы до ему не хватало именно близости, и рывками заканчивает. Кривится, беззвучно кусая свои же губы, и Йену безумно жаль, что они всё же вдвоём. Йену хочется раскачать его и получить больше. Он всё ещё дрожит, но Анджей нет. Он выдыхает немного громче, чем обычно, и, откатившись, поднимается на ноги. И, ни слова не сказав, выходит. Йен остается один в темноте. Смаргивает и смаргивает её, противно просачивающуюся под веки, а после, отчего-то разозлившись, раздевается догола. Испачканный рукав противно липнет к запястью. Носки кажутся совсем глупыми. В ванной комнате щёлкает ручка. Сразу закрыл, а теперь, надо же. Намекает. Начинает шуметь вода. Йен ещё пару раз смаргивает и решает, что душ явно не повредит. И что с этими двумя надо что-то делать уже, тоже. *** У него перерыв. Целых пятнадцать минут теоретического одиночества, которое почти всегда оказывается нарушено. Иногда приятно, иногда не очень. Йен уже не знает, относятся ли попытки поцарапать его и залезть под кожу к первому или второму. Наверное, важны обстоятельства. Если сажают на свои колени и приносят что-нибудь вкусное, то приятно, если просто наклоняются, нависая, то не очень. Сегодня второй случай. — Кто тебе пишет? Лука без труда находит его в раздевалке и глядит, затолкав руки в карманы своих джинсов. По рабочему регламенту он может носить что угодно снизу и обязательно форменную футболку наверх. Йен видел его в ней раза три. Сегодня он и сам нарушает. И бесконечно поправляет съезжающие, почему-то раскатывающиеся рукава. — Сестра. Отвечает в одно слово и, набрав пару слов в мессенджер, прячет телефон в карман. Вроде как тоже не положено, но если на беззвучном, то можно. Да и заказы записывать куда удобнее касаясь экрана, а не бесконечно черкая ручкой по бумаге. — Я думал, вы не общаетесь. Лука протягивает ему руку. Намекает на то, что пора бы уже назад. Перерыв вот-вот закончится. Нужно назад в зал. Йен пользуется предложенной помощью и нисколько не удивляется, когда она оказывается лишь предлогом для того, чтобы дёрнуть его на себя и поймать, сцепив пальцы в замок. — Она хочет всё наладить. Не реагирует, только упирается в чужую грудь и делает вид, что ему плевать. На ладони на спине. На все взгляды, которых разделили уже без счёта. Разве он виноват в том, что ему действительно идут рубашки? — А ты? — Лука улыбается привычно на уголок рта и, опустив взгляд, буквально пересчитав им виднеющиеся маленькие пуговицы, спрашивает: — Чего хочешь? И Йен хотел бы поверить, что это всё ещё о его сестре. Йен не идиот. И чувствует, как руки, держащие его в районе поясницы, стекают ниже. Якобы поправить край всё той же рубашки. Йен сглатывает, кусает щёку и щурится. — Ставку повыше. Чтобы хозяин моей комнаты починил отопление, — перечисляет, наблюдая за чужим лицом, и добавляет прямо в нарисовавшуюся ухмылку: — И секса втроём. Лука его отпускает. Сразу же делает полшага назад, но руки… Руки его всё ещё тут. Теребят не застегнутый под самое горло воротничок. На него же и смотрит. И на пуговицы опять же тоже. — А что там с отоплением? Спрашивает спустя полминуты после того, как прочистит горло. Йен молча отцепляет от себя его руки и возвращается в зал. На секунду даже думает, что, может, а на хрен? Бросить их обоих, и пускай сами?.. А после хватается за телефон, едва тот начнёт зудеть в кармане. Забыв о том, что у одного из его «сами» сейчас связи нет, а Лука прямо за спиной. Конечно, это снова Мериам. Йен сразу не отвечает. У него же работа. И в целом теперь другие приоритеты.