when we tiptoe to the moon

Раз, два, три. Цифровые часы пищат, эхом разносясь по гостиной. Сейчас ровно четыре утра. Хёнджин продолжает считать овец. Им завтра – сегодня, поправляет себя Хёнджин, – рано вставать, но у Хёнджина сна ни в одном глазу. Так спокойно, похоже на слабый свет крошечной свечи, мерцающий в темной небольшой комнате, что было бы преступлением разрушить всё это. Хёнджин обводит пальцами размытые линии старой незаконченной работы в своем скетчбуке. Ему кажется, что это цветок, но он не совсем уверен, какой. Семь, восемь, девять. Почти, – неосознанно бормочет Хёнджин, и это слово застревает в его мозгу, хотя он и не знает, чего именно ждет. Тем не менее, Хёнджин считает, что есть что-то приятное в таком ожидании, даже если ничего не происходит, когда он заканчивает, и ему приходится начинать снова, на этот раз медленнее. Это похоже на неуверенность в вечности, как когда Хёнджин был уверен, что последний был тем самым, но потом… – Доброе утро, Секси Динамит Хван-ши, – Джисон входит в комнату и возвращается в жизнь Хёнджина с коротким шепотом облегчения и тихим вздохом. – Чудесный день, не так ли? (-но вот он, Хёнджин, что снова во всем сомневается) Легкая улыбка трогает уголки рта Хёнджина. – Солнце ещё не встало. – Но ты встал, – быстро отвечает Джисон. – И ты приносишь достаточно света и тепла в мою жизнь. – Вот как, – отвечает Хёнджин, не отрываясь от своего блокнота. Огонёк этой крошечной свечи внутри него мелькает на мгновение, а потом возвращается чуть ярче, чуть сильнее, и где-то в груди расцветает тепло. – На самом деле более чем достаточно. Хёнджин фыркает. Джисон говорит ещё большую чушь, чем обычно, что странно даже для него, что означает: – Сегодня это песня о любви, да? – И завтра вечером, и послезавтра, – отвечает Джисон, – и, может быть, я никогда не перестану писать песни о любви, – он подмигивает, ухмыляясь. – Теперь ты моя муза. – Это так слащаво, – комментирует Хёнджин одновременно с отвращением и весельем в голосе. – Ты когда-нибудь задумывался, как 18-летний Хан Джисон отреагировал бы на ту ерунду, что ты говоришь? – Это не ерунда, – отмахивается Джисон, направляясь к Хёнджину и роняя по пути свой рюкзак на пол. – И он был молод. Поэтому чертовски глуп. Ещё и трус. Его мнение никогда не имело значения и никогда не будет. Хёнджин смеется. – Это был ты. Ты прошлый. Ты. – Я, прежде чем по-настоящему узнал тебя, – говорит Джисон, вытягивая руки и плюхаясь рядом с Хёнджином, чтобы сразу уцепиться за него. Именно тогда Хёнджин понимает, что Джисон, вероятно, пошел прямо в студию после работы – он все еще в той же толстовке, что и раньше. Он снял макияж, но следы туши и блёсток еще оставались на его ресницах, отражая свет, когда он моргает. – Пожалуйста, хватит, – Джисон ёрзает рядом с ним, пытаясь устроиться поудобнее, и Хёнджин улавливает запах фруктов и алкоголя, и внезапно все это обретает смысл. – Ах, ты пьян. – Нет, – Джисон качает головой, и несколько прядей его волос прилипают к коже на затылке Хёнджина. – Разве что немного. Дорогая штука. Чан-хён сказал, что это подарок от пиди-нима. – Пьешь и без меня, – Хёнджин цокает языком, изображая разочарование. – Ты же не изменяешь мне, детка? – Ни за что, – хихиканье Джисона тонет в рукаве пижамы Хёнджина. – Минхо-хён грозится содрать с меня кожу, если я хотя бы попробую обнять Чан-хёна в эти дни. – Сомневаюсь, что он всерьёз, – Хёнджин убирает карандаши и блокнот на подлокотник и откидывается на диван, чтобы Джисон мог удобно положить голову ему на плечо. – Минхо-хёну надоело насилие. Он будет просто смотреть на вас, пока хотя бы один из воображаемых сценариев, которые он состряпает в своем больном, больном мозгу, не произойдет прямо у него на глазах. – Самовозгорание, – предлагает Джисон. – Медленная, мучительная смерть, – соглашается Хёнджин. Наступает пауза, а затем Джисон говорит, едва дыша: – Я скучал по тебе, – он говорит это так естественно, как будто не думает о последствиях. – Типа, сильно. Пиздецки сильно. – Следи за языком. – Прости. Хёнджин больше ничего не говорит. Джисон не ждет ответа. Ещё одна пауза, на этот раз длиннее. А затем он смотрит на Хёнджина, искренний смех оседает на его губах, оставляя зубастую, красивую улыбку, и говорит: – Хёнджин, ты знаешь, что я типо пиздецки влюблен в тебя, верно? Хёнджин поднимает брови и смотрит на него. – Следи за языком, — повторяет он. Джисон смотрит ему в глаза серьезно и решительно. – "Пиздецки влюблён в тебя" – это самое красноречивое, что я могу сейчас сказать, - его выражение лица не меняется, когда он продолжает: – Если бы я мог быть более мелодраматичным в том, что я чувствую, глядя на тебя, поверь мне, я бы был. Это лучшее, что я могу сделать. – Хорошо, – Хёнджин отворачивается, потому что ни для кого не секрет, как хреново он скрывает свои эмоции. – Я ценю его. – Я собираюсь притвориться, что услышал "я люблю тебя сильнее, мой соулмейт", – говорит Джисон тоном, звучащий для Хёнджина с нотками разочарования. – И ты ждал меня, так что тебе не нужно ничего говорить. Хёнджин пялится, и Джисон принимает удар на себя. – На самом деле, я не, – говорит он, вздыхая. – Я ждал, пока кто-нибудь вернется домой. Это мог быть Чанбин-хён. Чан-хён. Ты просто случайно зашёл первым. Улыбка Джисона заставляет его глаза сиять. – Что ж, тогда я рад, что был первым. В этой сцене нет ничего особенного: только Джисон и Хёнджин, запах шампуня Джисона, его тепло на плече Хёнджина и тяжесть раннего утра, но Хёнджин чувствует, что это будет воспоминание, к которому он будет возвращаться снова и снова. В его животе возникает странно знакомое чувство волнения, и по какой-то причине Хёнджину кажется, что он тоже скучает по Джисону, хотя тот уже рядом с ним. Поэтому Хёнджин позволяет себе немного подвинуться. Дает Джисону дюйм. Дает имя тому, о чем намекает его желудок. Он прочищает горло, позволяя глупым словам слетать с языка, и тихо бормочет: «Я тоже рад».