Феромон

      Когда Хокаге вручает ему личное дело нового бойца, Какаши, присев за свой стол и предложив Хирузену кресло вежливым кивком, изучает внимательно несколько первых страниц.       — Он ребёнок, — замечает будто бы между прочим.       — Я знаю, — улыбается ему старик сухими губами.       — И он омега, — вздыхает Какаши, поднимая внимательный взгляд.       — Мне казалось, ты никогда не был подвержен предрассудкам в таких вопросах, — деликатно упрекают его, и остаётся только кивнуть. Всё решено и без бесценного мнения Какаши. Его лишь посчитали нужным из вежливости поставить перед фактом заранее. — Возьмёшь к себе, — добавляет Хокаге сурово, и о спорах не может быть и речи.       — Разумеется, — спокойно кивает Какаши, откладывая папку на край стола, но далеко не убирает.       Учиха Итачи безупречен во всех отношениях за двумя исключениями: ему двенадцать и он окончательно и бесповоротно не альфа. Впрочем, Какаши профессионал, и его эти два исключения не слишком волнуют.       Мальчишка ловкий, сильный, необыкновенно талантливый и выносливый для своих параметров до безумия. Какаши не делает ему поблажек — они не требуются. Он вливается в команду как идеально подогнанное к цепи звено. Ребята, те, что постарше и поопытнее, смотрят на него, а потом — на Какаши с видимым сомнением, но Какаши не сомневается не только в своём профессионализме, но и в профессионализме своей команды. За каждого из них он может поручиться собственной головой, и она останется на его плечах.       Итачи аккуратен, педантичен и почти брезглив, насколько позволено быть брезгливым при их «непыльной» работе. Он не оставляет за собой следов, он не делает лишних движений и не тратит лишних сил, он предусмотрителен до зубовного скрежета. Если Югао позволяет себе единожды совершить осечку, оказавшись застигнутой врасплох посреди задания и привлекая врагов запахом крови далеко не из раны, Итачи будто стерилен. Он не позволяет себе ошибки, и дело даже не в неуверенности в товарищах, дело в чём-то личном, о чём даже выспрашивать глупо. Течка не застигает его в неудобные моменты ни одного раза за два года работы.       Какаши уходит из АНБУ в рядовые джонины через месяц после того, как Итачи получает звание капитана и собственную команду (и между этими событиями совершенно не имеется связи, они просто происходят последовательно, как иногда бывает во всём мире), но за этот месяц он успевает окончательно увериться, что доверие — вещь относительная, и поощрять её даже от других совершенно не стоит, ведь противостоять инстинктам не каждому будет по силам.       Коридоры под Конохой глубокие, длинные и извилистые, такие, что и сгинуть можно, даже если будешь во всю глотку кричать о помощи, заблудившись. Столкнуться в них с кем-то в «нерабочее» время — редкость, и потому Какаши замирает на секунду, заслышав перед собой за поворотом торопливые шаги.       С лестницы, на ходу выдираясь из тугого воротника водолазки, легко слетает знакомая маска, и Какаши машинально приветствует кивком своего бывшего бойца, даже не оторвав взгляда от отчёта, и только после потягивает носом. Ноги останавливаются сами, врастают в землю. За спиной коридор кончается запертой дверью, ключ от которой он несёт в кармане, а впереди, быстро оглядевшись, почти в идентичной позе замирает Учиха.       Запах крови мешается с нежным, цветочным, едва-едва чувствующимся, но набирающим силу с каждой секундой. На ткани водолазки там, где поверх кожи держатся в плотной повязке бинты, мокнет липкое пятно, а по бледному лицу, покрытому пятнами, проступают крошечные бисерины пота.       Итачи несколько затравленно оглядывается назад, себе за плечо, и только обострённый слух позволяет Какаши услышать неприятные вибрации чужих голосов где-то на пять лестничных пролётов выше. Какаши не успевает сказать совершенно ничего, а Итачи, в свою очередь, сделать, он шепчет только что-то неразборчивое вроде «Лучше вы…» и почти падает в сторону старшего капитана, мёртвой хваткой вцепляясь в его руку и впервые за всё их знакомство откровенно прячась за широкой спиной.       Спускающиеся следом за Итачи маски Какаши знает тоже: не все, но несколько из них — его новая команда, подчинённые, которые уважают его не меньше, чем сам Итачи уважает их, и обращаются уважительно, несмотря на природу и — где-то значительную — разницу в возрасте. Сейчас, кажется, их совершенно не заботит, кто перед ними. На лицах цветёт горячечный румянец, пошлые улыбки и блестящие пьяные глаза вызывают в Какаши волну глухой волчьей ярости.       — О, Какаши-сан, и вы здесь! — посмеивается первый, и голос у него искажён возбуждённым хрипом.       — Хотите присоединиться? — склабится второй, и Какаши спокойно, но не скрывая угрозы шепчет тише, чтобы не тревожить бьющегося дрожью омегу:       — Пошли прочь! — и какая-то нота, кажется, вибрирует по воздуху скрытой яростью слишком ощутимо, потому что юные альфы отшатываются назад, будто ошпаренные. Встряхивается молчавший, смотрит ошалело, потом пятится, спотыкается о лестницу, принимается что-то бормотать себе под нос, заметив, а после тянет товарищей за собой с такой оторопью, что Какаши не сомневается даже — этот пришёл в себя.       Вслушиваясь в удаляющиеся нетвёрдые шаги и нервно-возмущённые голоса, он замечает:       — Они ушли, — и Итачи кивает, опираясь о дверь, прикрывает глаза. Какаши наблюдает за ним со здоровой долей настороженности, а глубоко в груди поднимается мерная пульсация. Тем не менее, он заверяет, вытолкнув сознание вперёд: — Я до тебя и пальцем не дотронусь, не бойся, — Итачи не верит, но смотрит без страха, просто устало, мутными от боли глазами. — Но отсюда лучше бы убраться, пока весь штаб не сбежался, — продолжает Какаши. Подставляет плечо. — Идти сможешь? — Итачи кивает. — Хорошо. Обопрись о мою руку, — до комнаты они добираются быстро, и Какаши, плотно закрыв дверь, проклинает отсутствие бинтов в опустошённой аптечке. — Давно началось? — вопрос странный, неуместный, он и сам всё чувствует, но ему сейчас отвлечь бы себя и его хоть чем-то, хоть какой мелочью, и разговор вполне подходит.       — Нет, — Итачи мотает головой с запозданием, будто не сразу услышал, что ему сказали. — В душевой. Минут двадцать назад.       — Будет хуже, — отзывается Какаши вместо «понятно» и кивает, откинув покрывало: — Давай в кровать.       Итачи медлит. Бормочет сбито, подняв теряющие яркость сухие глаза:       — Я… Испачкаю вам матрас.       — Плевать, ложись давай, — отмахивается Какаши. Уходит к шкафу, отвернувшись, задерживает на несколько секунд дыхание. — И лучше разденься. Я найду второе одеяло.       — Капитан… — по привычке окликает Итачи. Какаши подгоняет зло, стискивая в руках ткань истрепавшегося пледа:       — Давай живее! Если не открою окно через минуту-другую, могут быть проблемы.       Оставлять его одного равносильно жестокому убийству, и мужчина, стиснув зубы, отыскивает запасной пакет медицинских средств и, подкатав чужую водолазку, пристально до боли в висках осматривает кровящий бок. Ничего серьёзного, но швы вот-вот пойдут дырами, меж стежков уже сочится липкая сукровица, а из мелких царапин по капле проступает кровь. Какаши плотно перетягивает чужие выступающие от худобы рёбра бинтами, ощущая, как плывёт в глазах у него самого, и сглатывает. Жар бежит по телу от холки к пояснице, застревает за грудиной зудящей язвой и колотится под солнечное сплетение. Дрожащие бледные ладони обхватывают лицо, и приоткрытые сухие губы накрывают — почти мимо — уголок рта поверх маски.       Какаши грубо стискивает узкие плечи, встряхивает, сжимая почти до синяков.       — Приди в себя, сейчас же.       Итачи моргает, трёт лицо, отстранив его руки и вжавшись в подушку спиной. Смотрит виновато и с большей осознанностью.       — Простите. Я забылся.       — Ты делаешь это только из-за того, что тобой руководят гормоны. Не особая проблема, но я тоже человек, — смягчается Какаши, почти насильно укутывая его, замершего в ознобе, во второе одеяло поверх старичка-пледа.       Этот вечер он может объявить худшим в своей жизни, потому что ни в один ещё вечер ему так до боли не хотелось быть хотя бы пустышкой-бетой.

***

      — В детстве я безумно боялся темноты. Лет до десяти, — рассказывает Итачи, лёжа головой на его животе и увлечённо разглядывая потолок. Какаши, прикрыв глаза, рассеянно поглаживает его по волосам, ласково перебирает тяжёлые пряди. — Врал, что остаюсь с братом, чтобы ему не было страшно без мамы, а на самом деле просто не мог спать один. Он против, конечно, не был, но мне до сих пор за это стыдно, — Какаши посмеивается тихо, тянет губы в полуулыбку. — И я научился готовить, чтобы произвести впечатление на маму. Потому что отец всегда восхищался моими способностями и тем, что я точно стану достойным шиноби несмотря на «слабый» пол, а вот мама Саске всё-таки любит немного больше. Мне хотелось, чтобы она отвлеклась ненадолго от возни с младенцем и обратила внимание на меня или хотя бы просто отдохнула и могла позволить себе переложить на меня домашние обязанности.       — Кажется, теперь я знаю о тебе всё, — заключает Какаши.       Итачи замолкает как-то резко, будто отпил воды. Альфа сначала даже не придаёт этому значения, а после замечает сомнение в направленном теперь на него взгляде и вопросительно выгибает бровь.       — Не всё, — вздохнув, признаётся Итачи. — Есть кое-что ещё, — он садится, отодвигается Какаши в ноги на другую строну кровати и, привычно обняв ноги руками, кладёт подбородок на колено. — Помнишь тот раз, когда ты прикрыл меня от Вола и Рыбы? Тогда я потянулся поцеловать тебя, и ты сказал, что мной руководят инстинкты. Это… — он улыбается с лёгким смущением, хотя Какаши не видел на нём этого выражения уже лет без малого семь. — Не совсем правда. Я был в себе. И сделал это осознанно.       — Очень здорово, — тянет Какаши сначала, а потом в сердцах хлопает по матрасу ладонью, садясь и спуская с кровати ноги. — Ма-а, ты хоть понимаешь, что, будь у меня на йоту меньше выдержки, я бы просто изнасиловал тебя там? — Итачи кивает и выглядит как самая настоящая ласка, которую застали за кражей петуха в самый разгар преступления, но Какаши не до смеха. — Я с ума сходил от одного твоего запаха, а ты, как выясняется, ещё и провоцировал меня!       — Я уже извинялся тогда, — напоминает Итачи, явно уже пожалевший о своей откровенности.       — И сказал, что забылся, а выходит, не так, — елейно напоминает Какаши в ответ.       Итачи вздыхает резче, поднимается и расхаживает по комнате, прежде чем потянуться к графину на столе и набрать себе пару глотков воды в оставленную с обеда кружку.       — Если бы не течка, я бы ни за что к тебе не подошёл, — сообщает, скрестив руки на груди и хмурясь в серьёзности.       — И что означало вот это твоё «лучше вы»? — припоминает Какаши, прищуриваясь. Итачи сперва не понимает, о чём он, а потом, очевидно, память услужливо подкидывает ему подробности ситуации давностью почти в восемь лет, и он сдаётся под суровым взглядом, приподнимает руки раскрытыми ладонями вперёд:       — Все говорят, в первый раз лучше делать это с человеком, который небезразличен.       — Тебе было четырнадцать, полоумный! — рявкает Какаши так, что стёкла трясутся, но Итачи к его вспышкам привычный, и его это не слишком впечатляет. Он отвечает уже без малейшего зазрения совести:       — Я был влюблён в тебя с тринадцати, — а после объясняет для пущей серьёзности своих прошлых действий: — Из всех в том здании, да и в деревне, я бы в тот момент предпочёл тебя, даже если бы это было просто ужасно. У меня совсем отключалась голова, а по тебе я и без течки с ума сходил, — выдохнув, он признаёт поражение: — Прости за тот раз. Я не знал, что делать. Чего хочу сам, а чего — омега во мне. Не справился с собой.       — Лучше бы ты мне ничего не рассказывал… — качает головой Какаши. Давит смех, глядя на поникшего юношу. Тот кивает:       — За это тоже прости.       — Иди сюда, — и готовность, с которой Итачи опускается на его колени, почти такая же, как в их первый раз после миссии в стране Волн с седьмой командой. — Влюблён с тринадцати, говоришь? Долго же ты держался, прежде чем мне в штаны залезть. Сколько всего за один вечер…       — Решил, всё разом будет проще, — пожимает плечами Итачи и, устроив ладони на чужих плечах, неспешно целует тонкие обветренные губы, пересечённые тонким шрамом.