Вечно чиста.

      Прошло несколько лет с момента последнего отправленного письма давней...подруге Даниеля. Мальчик в свое время с невероятным усердием добивался внимания от так называемой Екатерины, что за короткий срок стала предметом воздыхания бедного Дани, коий клялся в честности и верности на языке жестов. Это был их язык жестов. Их общий, который понимали только они, на котором разговаривали тоже, тоже только они.. Этот язык они придумали вместе, только друг для друга. И больше ни для кого. Нечто столь интимное родилось внезапно, когда обнаружилось, что Катенька разговаривает только на турецком и кроме него никаких языков не знала и, вероятней всего, даже не пыталась учить. В отличии от глупого Даниеля, что ночами не спал, вычитывая каждую книжку, дабы хоть немножечко начать понимать малышку Катю. И у него получалось. Нелепо, но он шёл с ней на контакт, сначала робко и сдержанно начав выговаривать каждую буковку, дальше выходили вполне себе слова и Уэнрайт даже мог говорить предложениями на ломанном турецком! Что там говорить, он мог даже понимать речь. Понимать Катюшу, что с теплотой весеннего неба улыбалась ему и с невероятной нежностью накрывала его ладони своими, всякий раз когда до неё доносился знакомый язык. Хоть рыженький мальчик и коверкал его как только заблагорассудится, для начинающего выходила очень даже неплохо. Катя по-настоящему радовалась, когда мальчик выучил алфавит, сердечно прижимая рыжую макушку к груди, заключая в самые крепкие объятья на свете и награждая радостным лепетом. И Дани совсем не был против. Он был по-настоящему рад просто находиться рядом, слушать этот сумбурный и несвязной лепет, по-прежнему не до конца понятный на слух, но с уловимой ниточкой сути. Быть рядом с ней. С Катей. Его доброй, миролюбивой Катей. Катей, что громко ругалась, когда глупый Дани смел топтать редкие одуваны на полянке, умело хватая неуклюжего мальчугана под локоток и наказав стоять неподвижно на месте, и не дай Бог двинешься. Катей, что ненавидела договаривать предложения, вечно останавливаясь на полуслове и всякий год её взросления, в такие моменты тон голоса её становился на порядок ниже. Даниель замечал, как она его ослабляла и вновь начинала вкрадчиво вещать, баюкая, пока её меццо-сопрано не спускалось до полувздоха. Катей, что смущенно покрывала вечно журчащий с голода желудок ладошками — не трудно догадаться по острым выпирающим костяшкам, что девочку не часто окропляли честью в качестве завтраков, обедов и ужинов. Так, перекусы. Возможно. Катя же отмахивалась, нежно обзывая это «слежкой за фигурой». Просто быть рядом с Катей — уже невероятный подарок судьбы, что одним своим существованием осчастливил Уэнрайта.

***

      И вот сейчас он, в нелепом костюме стоял перед ней. Перед Катей. Перед его Катей, что внезапно бесследно пропала. Перед Катей, от которой не было ни единой весточки несколько лет. Перед Катей, чьи остренькие плечики придерживал статный мужчина, поцарапывая невинный покров кожи, оставляя по пять полумесяцев от ногтей. Даниель ошарашенно оглядывал эту шестнадцатилетнюю девушку, цепляя все, чтобы доказать самому себе, что перед ним стоит все ещё та маленькая девочка Катенька. Только вот незадача. Девица повзрослела. Златовласая малышка не только вытянулась в росте, но и обрела утонченные женственные черты, исчезли детские щечки, а выступившие из строгой гульки прядки струились по открытым плечикам густым пчелиным мёдом, завиваясь. Изредка на открытых участках кожи виднелись милые рыжеватые веснушки. Маленькие детальки во внешности, так до боли знакомые Даниелю, трогающие потаенные струны его души заставляли непроизвольно хмыкнуть. Екатерина робко поднимает взгляд, из-под полуопущенных ресниц оглядывая своего давнего...друга. Она повела плечами, стараясь выпрямится, косо поглядывая на фиалковую рубашонку с открытыми плечами, дабы та не смела выпрыгивать из тёмной юбки. Катюша чётко ощущала на себе взгляд. Цепкий, вжимался в неё словно в древесную кору, без единого желая отпускать. Так смотрели обычно на жертв, но Богославская быстро смахнула подобные мысли из головы.

***

      За неловкой встречей следовал ещё более неловкий ужин, проводником которого стал оживленный разговор двух отцов, что до невозможности желали встречи друг с другом, дабы обсудить пару тысяч вопросов.       А вот Катя с Дани и словом не обмолвились, даже не поприветствовались, лишь молчаливые взгляды и вздохи, пока оба ковыряли содержимое тарелок, с неохотой пережевывая странную массу из пищи в полости рта, не спеша проглатывать, явно будучи занятыми раскопками в калейдоскопе мыслей.       Неожиданно Даниель встаёт из-за стола, привлекая вниманием всех присутствующих. Даже двух старших братьев и сестры, что были несомненно вовлечены в разговор и перешептывания между собой. Он, поблагодарив за совместную трапезу, поспешил убрать тарелку в раковину и рвануть вверх по лестнице в свою комнату — не сумел выдержать напряженного выжигания дыры в своем лбу. Хлопок дверью, что слышен был аж на первом этаже — и Катя вдруг вздрагивает, поджав губы. Дани же, усаживается на кровать, подавшись вперед и сложив руки на макушке, что-то забурчав себе под нос. В голове взвился диссонанс. Уэнрайта прожигала жгучая обида, что за все те утерянные года его чудесная Катя ни разу не дала о себе знать. Она ведь при любых обстоятельствах могла его найти, написать, Катя бы точно нашла способ!... Не держали же её в заперти все эти годы... Но одновременно его сжирало желание обнять эту глупую и сумбурную девочку, по звонкому смеху которой он так соскучился. Это была его Катя. Катя, с которой хотелось читать дурацкие книги на турецком и кривлять своих родителей. Катя, с которой было не страшно купаться в глубоком озере. Катя, что пылью заклубилась в дверном проеме, словно там было ее место. Катя, что по-хозяйски прошла в комнату, прикрыв дверцу. Катя, что нахально посмела упасть на его вжатые в матрас колени. Она всегда любила так делать — залазела откуда-то сверху, сваливалась с веток дерева на его и так хрустящую спину, бесстрашно и до нельзя дерзко выпрашивала сказать, как же зовутся её действия на турецком — любила дразнить. И Даниель не смел ей противиться, словно завороженный, он тонул в родной синеве глаз, навсегда затерявшись в пространстве девичьих омутов. Ее объёмные кудри, наконец-то освободившиеся от точно давящей на затылок резинки, растеклись по обнажённым плечикам, вновь став по-детски торчать во все стороны одновременно, защекотав шею. «Лисенок» — как однажды ласково назвала Даниеля Катя, бессовестно удерживал ладони на девчачьих бедрах, ссылаясь на то, что никак не хотел падения этого чертенка. Черт возьми, юноша в открытую пялился на восседающую на его коленях внезапно свалившуюся на него пропавшую подругу, что казалась сейчас отчаянно-пунцовой и до нельзя смущенной, но с таким же нахальным и непоколебимым взглядом. Она чего-то ждала. Ждала, и молчала. Эта Екатерина, хитрая, до чёртиков умная Екатерина, лучше самого Даниеля знала, как достать с мальчугана желанное. Ведь она всегда попадала точно в цель и даже сейчас оказалась права в том, что её рыженький мальчик не изменился. Такой же податливый, окрыленный собственными сладкими фантазиями и полностью безвольный. И даже сейчас, Дани, осторожно укладывая ладонь на розовенькую щеку Екатерины, стремительно сокращает дистанцию, получая лишь стук лбом в лоб и тихое девичье хихиканье. Простодушное и задорное. — Ой...Ты бы видел...! Видел бы ты свое лицо! — Мурчала Екатерина, беспечно прикладывая пальчик к губам Лисёночка, вырисовывая широкую улыбочку на его удивленной мордашке. Между ними томная пауза. Катюша склоняется к самому носу парня, словно повядшая азалия, на краешках её глаз показались бусинки слез. Между ними одно лишь расстояние и десятки невысказанных слов. Катя никогда не расскажет, зачем так внезапно покинула Даниеля, что её сподвигло и заставило, зачем же так внезапно истерзала его душу на минуту, там, в дверном проеме, и зачем же здесь заявилась. Так разбился весь из язык жестов в клочья. Как оказалось, даже спустя долгую разлуку и непонятно откуда взяашуюся минутную ненависть — ребята и так замечательно друг друга понимали. Безусловно, это все — не более, чем стечение обстоятельств.