О минусах самодостаточности

В воцарившемся неловком молчании прошло еще некоторое время. Аль-Хайтам бесцельно болтал кружку в руках, почти разбрызгивая чай, и напряженно смотрел куда-то в сторону. Кавех, чуть дыша, сверлил взглядом его лицо и поджимал губы – пытался собрать мысли в кучу, медленно-неизбежно впадая в панику. – ...Что... Что ты хочешь от меня услышать сейчас? – Кавех не краснел – только славный оттенок розового грел его скулы, а всеобщее волнение отражалось в цепкой хватке посуды. Он не узнавал аль-Хайтама – извечного засранца, умника и придурка, который вот прямо сейчас... Переживал? Нервничал? Что творится с его лицом? Все это пугало даже больше, чем должно было. Аль-Хайтам замер на секунду, поглядел на успокаивающийся чайный шторм в кружке, медленно отпил. Глаза поднял достаточно быстро, чтобы увидеть, как Кавех дергано убирает челку с лица. Архитектор, наверное, уже решил, что он издевается. Впрочем, пускай – нет вины аль-Хайтама в необходимости думать над своими словами. Его специальностью были языки, а не люди. Погружаться с головой в среду, подчиняющуюся правилам, было удобно – здесь руководствовались чистой логикой, коей он пользоваться умел и любил. Люди были другими. Люди не были удобными и логичными: нарушали правила, выносили спонтанные решения, думали, чувствовали, жили. Аль-Хайтам был человеком и сам. Тоже жил, тоже чувствовал, тоже не подчинялся никаким законам. Не понимать было страшно, поэтому он анализировал. Начинал с самой поверхности – с элементарных реакций на внешние раздражители: «я злюсь, потому что...» или: «я в смятении, поскольку...». Постепенно зарывался внутрь себя все глубже, выискивал те черты характера, которые могли повлиять на его решения, с удовольствием находил достоинства, смиренно принимал недостатки. Однажды обнаружил симпатию, в очередной раз обменявшись колкостями с белокурым студентом Кшахревара. Потом, встречая его, разбитого, на пороге собственного дома, распознал влюбленность – назвать это любовью не поворачивался язык. Может быть, даже из-за страха. Может быть, тоже из-за страха он так напряженно думал сейчас. Выстраивал схемы внутри головы, считал вероятности не хуже акаши. Кавех – чуткая натура – мог уйти и не вернуться из-за любого неосторожно брошенного слова. Аль-Хайтам не хотел, чтобы он ушел. Это было бы... Неприятно. В конце концов, он осторожно произнес, склоняя голову набок: – Я не требую от тебя никаких слов. Кавех сложил руки на груди, нахмурился, выдохнул тяжело и зло: – Тогда я имею полное право молчать хоть до конца времен. ...И действительно замолчал. Аль-Хайтам готовился к привычной и особенно гневной тираде сплошь из ругани, которой не последовало – раздражением отливали разве что янтарные глаза Кавеха, но ничего более. Просто злость и просто выжидательный взгляд. Чего он хотел добиться этим?.. – Я не это имел в виду, и ты это знаешь. – Вот видишь. Это только доказывает мою правоту! Ты не просто не хочешь, чтобы я молчал – ты хочешь, чтобы я или принял чувства, или нет! Кавех всегда вспыхивал быстрее огня рядом с владельцами пиро глаза бога – в этом, пожалуй, была вся его красота. Которая иной раз сжимала разум в тиски – как прикажете думать, если Кавех не умеет тихо существовать? – Не додумывай за меня, чего я хочу, а чего – нет. – Архонты, прояви хоть каплю уважения и не перебивай. Так работают диалоги – сначала один говорит законченную мысль, и только потом вступает второй, если вдруг ты не знал, – и уже никакая чашка, никакое смущение не имело смысла – Кавех хотел высказаться, и ничто не было в силах его остановить. Примерно за это аль-Хайтам его и полюбил. Примерно за это аль-Хайтам его иногда хотел закрыть в самой дальней части дома, лишь бы не слышать. – Так вот... Думаю, ты согласишься с утверждением, что для достижения состояния так называемой «влюбленности» в человека, сначала его нужно достаточно хорошо узнать? Не отвечай, это риторический вопрос. Аргумент в невозможность наших отношений номер один: ты меня не знаешь. Ты не знаешь, о чем я думаю каждый день, чем я занят... Хотя, вернее будет сказать, что знаешь, но не придаешь этому ни толики значения. Ты не знаешь, что я люблю, что мне нравится. Вот скажи, какой мой любимый цвет? А ткань какая любимая для штор? Какие мои любимые цветы? Кавех поверхностно, с почти ощутимым надрывом, вздохнул, чуть не захлебнувшись своими словами: – Блядь, ты даже не подумал, что мне правда может стать больно от твоих слов, что мне сложно работать, исходя из того, в каком я положении сейчас. Что я стараюсь – тебе даже этого не понять, раз смеешь позволять себе говорить... Такое. Ты без понятия, какой я, и пока это так – я не поверю в то, что ты действительно «влюблен». Аль-Хайтам долго думал, как можно было ответить. Привычно складывал факты друг с дружкой: его слова причинили Кавеху боль, обидели, должно быть, тоже, поэтому он сейчас расстроен и на взводе. Поэтому его так заламывает, изгибая осанку – казалось, еще чуть-чуть – Кавех подскачет с места и убежит. Как убегал от него всегда. Секретарь отставил чай в сторону, откинулся на спинку стула и отзеркалил позу Кавеха, сложив руки на груди. – Твой любимый цвет – один из темных оттенков синего, это очевидно. Я в них не разбираюсь. – Горечавково-синий, – машинально поправил Кавех. В ответ получил раздраженный взгляд: – Не перебивай, сам сказал, что это невежливо. Как тюль ты любишь использовать органзу, но в таком случае обязательным пунктом будут шторы из плотной хлопковой ткани, ведь иначе органза испортится из-за солнечных лучей. И последнее: падисары – ими засажен весь Алькасар-сарай, а наброски есть в каждом твоем блокноте и на многих чертежах в виде барельефов. Кавех в некотором смятении уставился на него. На улице все громче пели птицы – утро наступало с каждой секундой стремительнее и быстрее, пока они неподвижно сидели на кухне, будто законсервированные в потоке времени. Наконец, очнувшись от наваждения, архитектор наклонился вперед, поставив локти на стол, сцепил руки в замок и произнес почти примирительным тоном, хотя во взгляде сквозил яд: – Хорошо, ладно, это не настолько трудно – такое может знать кто угодно. Но, к примеру, ты знаешь, что со мной было до академии? Или, там, какие мои родители, где они и что с ними сейчас? Каким я был раньше? – Нет, не знаю, и не мог это узнать, потому что ты никогда об этом не говорил. – Ты не спрашивал. – А ты бы ответил, если бы я спросил? Рассказал бы о своих родителях, о своем прошлом человеку, с которым регулярно ссоришься? Я сомневаюсь. Кавех почти задохнулся от возмущения: – А, то есть, ссоримся мы, как оказалось, не с твоей подачки, а с моей?! Отлично, чудно, прекрасно, аль-Хайтам, – имя секретаря почти выплюнул, сощурившись. Вышеупомянутый нагло промолчал, очевидно, считая себя правым. – Вот и объясни мне, тупому, раз уж таковым меня считаешь, какая тут может быть любовь? Аль-Хайтам продолжал молчать, наверное, задумавшись. Потом отвел глаза в сторону, почти неслышно прошептал: – Извини. – «Извини»?! – Прости, я придурок, – сжал зубы почти до скрипа, выдавил на выдохе. – Я придурок и не должен был говорить тебе то, что сказал. Это было неправильно, и это было неправдой. Руки Кавеха, расслабленные, упали на стол. Мгновение спустя он оперся на них, встал из-за стола. Как-то пусто, устало усмехнулся: – Аргумент за невозможность наших отношений номер два: я тебя не понимаю. Говоришь одно, подразумеваешь другое и вообще не торопишься объясниться. Я достаточно хорошо понимаю тебя, чтобы примерно догадываться о причинах слов, но недостаточно, чтобы осознавать мотивы. Я знаю, что ты не плохой человек, аль-Хайтам, но некоторые слова делают тебя отвратительным. Кавех не хотел больше спорить, Кавех устал. Кавех не хотел больше думать – Кавех просто хотел, чтобы его любили так, как хочет он, а не как получается. Но, чтобы к этому прийти, нужно приложить усилия и время, а именно сил в архитекторе сейчас было меньше всего. – Скажи, что для тебя «любовь»? Что она означает и подразумевает? Ты уверен, что то, как ты любишь меня, не причиняет мне вред? – он не знал, зачем задавал все эти вопросы, и действительно ли хотел услышать ответ. Да и вообще все слова Кавеха походили больше на самозащиту, чем на реальный здравый смысл – он пытался заставить аль-Хайтама передумать, а не разобраться. На какой бы стороне не оказалась правда, Кавех оставил задумавшегося аль-Хайтама на кухне одного. Ушел в ванную: наклонился над раковиной, критически оценил свой внешний вид. Зачерпнул в ладони холодную воду и плеснул в лицо, позволяя каплям стекать вниз по шее, под одежду. Нервно вцепился пальцами в волосы, зажмурился, опускаясь на пол. Насколько вообще у аль-Хайтама может быть отвратительный вкус, чтобы влюбиться в него? Что Кавех сделал такого, благодаря чему его можно было полюбить? Повеселил, может, разбавил красками серую рутину – а этого разве достаточно? Кавех временами думал, что его ненавидят. Что еще день потрепанных нервов – и аль-Хайтам не выдержит – выставит все вещи за дверь, отберет ключи с глупым брелоком в виде льва. В этот раз – навсегда. Кавех думал, что его ненавидят, но его любили. Такое разве возможно?.. Архитектор почти затрясся, когда за дверью послышались шаги. – Я не знаю. – Не знаешь, – глупо повторил Кавех, почти ломаясь. – Значит, буду узнавать. В который раз за утро воцарилась тишина. С тихим шуршанием аль-Хайтам сел на пол, опираясь спиной на дверь. Кавех раздраженно бросил: – Я тебе кто, тестовый образец? Пробная версия? Святые архонты, почему это всегда я? Голос Кавеха не был для аль-Хайтама незнакомым. Но сейчас, слушая то, как его слова фонили горечью и страданиями – это точно нова. Неизведанная и самую малость пугающая. Архитектор тем временем искренне пытался выиграть для себя лишние секунды лелеющего покоя: уткнулся лицом в любимое полотенце, стирая прохладную влагу, подышал, пытаясь прийти в себя. Не получилось. – Я не понимаю, за какие грехи мне все эти страдания, аль-Хайтам. Может, раз ты такой умный, поведаешь мне это? Расскажешь, как работает карма? Мне было бы интересно послушать. Бросив впечатленный взгляд за спину, на закрытую дверь, секретарь буднично вздохнул: – Карма – это причинно-следственный закон, согласно которому праведные или греховные действия человека определяют его судьбу, испытываемые им страдания или наслаждения, она определяет судьбу и характер его нового рождения, перевоплощения... Впрочем, я не думаю, что ты именно это хотел услышать от меня. По ту сторону двери очень язвительно шумела тишина. – Я не смогу ничего сказать тебе, пока ты сам не дашь мне никакой информации. Что причиняет тебе... Такую боль? – аль-Хайтам и сам выдохнул тяжело, судорожно повел плечами. – Пожалуйста, Кавех. Тишина перестала быть язвительной, тишиной – тоже. Кавех зашуршал полотенцами, засобирался на выход. Предсказав скорое отпирание двери, аль-Хайтам пересел с прохода ближе к косяку и снова облокотился спиной, вскидывая голову на необычайно тихого Кавеха. Как бы удивительно не звучало, но архитектор совсем не привык говорить о себе – точно не о том себе, с которым аль-Хайтам обязан познакомиться, чтобы решить, действительно ли, как он говорил, влюблен. – У тебя когда-нибудь бывало такое ощущение, будто делаешь недостаточно? – абстрактно произнес Кавех, уставшей тушей заваливаясь на пол по левое плечо аль-Хайтама. – Но при этом ты буквально делаешь все, что можешь, и что от тебя зависит. Не пойми неправильно: я убежден, что не пропаду. У меня будут заказы, которые продолжат держать меня на плаву, у меня будут друзья, готовые помочь. И я, наверно, даже должен быть счастлив. Но это не так. Вот, к примеру, оглядываюсь назад – на все то, что уже сделал, и думаю: ну, я столько усилий приложил, получается, меня должна ждать награда за упорный труд? Вот только есть подвох: чем больше тружусь, тем сильнее понимаю, что трудиться в будущем нужно еще больше... Всего себя отдал, а за душой ничего моего нет: только друзья и их помощь. А, ну и ты еще, как я мог забыть о тебе. Кавех весь как будто подобрался, колено согнул, утыкаясь в него подбородком. – Словом, самый настоящий творческий кризис на фоне стресса. Не обращай внимания. – Не могу, – коротко кинул аль-Хайтам, сполз по стене чуть ниже и повернул голову вбок, с интересом уставился наподобие птице. – Ты как... Почти перегоревшая свеча. Того и гляди – потухнешь, и ни следа огня не останется, – он отвернулся, остановив свой взгляд на стене. – А тут еще я. – А тут еще ты, – на полноценное передразнивание банально не хватило запала. – Со своими обидными словами и со своей «влюбленностью». Вот что мне с этим делать? – За обидные слова я извинился. – Обидными они от этого быть не перестали. В который раз за утро они замолчали, сидя на полу. Аль-Хайтам, нервничающий и слегка опасающийся того, что потенциально могло произойти дальше, мысленно выстраивал для себя пути отступления. Прокручивал в голове ответы, которые успел придумать, и насчитал всего шесть, прежде чем Кавех повернулся к нему и спросил: – А если серьезно – чего ты ожидаешь между нами после своего признания? Особенно с учетом того, что я уже высказался о невозможности нас. Может, я что-то упускаю? Аль-Хайтам покачал головой: – Ты начинаешь не с того. Я ничего не говорил об отношениях. Мне нужно знать, есть ли чувства ко мне у тебя. Причины, почему «мы» не можем существовать, меня пока не интересуют. И снова тишина, такая неестественная между ними, такая непривычная незнакомка. Должно быть, события всей сегодняшней ночи и кусочка утра именно ее рук дело. Подгибая уже второе колено, Кавех уложился на них почти весь: локти сложил с грацией кошки, голову сверху боком, выгибая шею, укрытую расплетенными и уже спутавшимися волосами. Смотрел на аль-Хайтама так хитро-хитро, так нежно и мягко с ноткой сонливости, что тот успел снова понадеяться на взаимность. – И все-таки я был прав. Ну, когда говорил, что ты все же требуешь от меня хотя бы немного слов, – и улыбался. О, сущие на небесах и ходящие по земле, как Кавех улыбался. – Слушал бы ты меня почаще что ли... И аль-Хайтам на пару секунд забыл, что умеет дышать. Смотрел в ответ на хитрый прищур, на улыбку эту расчудесную и медленно осознавал, что в своих чувствах не ошибся ни на миллиметр. – Возможно, иногда ты действительно оказываешься прав. Но далеко не всегда. – Ай-яй-яй, разве со старшими-то можно так разговаривать?.. Уважать бы меня тебе тоже стоило больше, – а вот это уже было тем, за что аль-Хайтам любил Кавеха каждый день без выходных и отпусков – просто разговоры и разделенное на двоих счастливое время, которое точно стоило всех ссор. И даже не-ссор. – Я – секретарь академии, а ты – архитектор. У нас должны быть сугубо деловые отношения, так что прояви каплю уважения и ко мне тоже. Фыркнув по-лисьи и отмахнувшись от ответа, улыбчивый Кавех прикрыл глаза. Как бы не думал об обратном, но долго рассуждать ему не пришлось – сознание бережно и оперативно подталкивало нужные слова. – Я никогда не думал о тебе в романтическом ключе. Ты сложный, многогранный и интересный человек – не думаю, что хоть кто-нибудь сможет остаться к тебе равнодушным. Не равнодушен и я, но пока еще совсем не знаю, в каком конкретно ключе. Вздыхая, Кавех практически сиял в первых лучах рассвета – разноцветные зайчики из витража бегали волнами при каждом его движении, прыгали, тоже улыбались, прямо как и сам архитектор. Кавех очень красивый молодой человек. А особенно – в глазах аль-Хайтама. Короткая пауза на сборы мыслей в кучу, и Кавех был готов продолжить: – Если тебе интересно, я тоже не уверен, что означает для меня любовь. Вернее... Она для меня скорее то, что невозможно объяснить. И, чтобы ее почувствовать и прочувствовать, – нужно долго узнавать человека – для меня это очень важно. Также важно ощущать себя любимым и особенным – я же не буду любить того, кто надо мной издевается, верно? Так что, если подвести черту... Я пока не смогу дать ответ на твой вопрос. Мне нужно время и много разговоров с тобой. И, скорее всего, времени понадобится очень много – как видишь, у меня сейчас совсем нет внутреннего ресурса на вот это все такое сложное... Архонты, до сих пор не верится, что ты мне признался. Я честно до последнего верил, что ты механизм, созданный академией для научной работы. Такой железный скрипучий механизм без чувств. С глубоким вздохом с лица все же спала улыбка, пленительная и пьянящая. Глаза больше не сужены, и аль-Хайтам поймал себя на грусти по такому Кавеху. – Не уверен, что у нас может что-то получиться. Понимаешь, у меня в голове не укладывается факт твоей влюбленности? Так что, соответственно, и любимым я себя совсем не ощущаю. А еще ты иногда действительно невозможный, ты независимый вообще ни от кого, а для меня любовь – одна из разновидностей зависимости. Ты... Самодостаточный, понимаешь? Я не говорю, что это плохо – я говорю, что для меня это слишком. – Я понял тебя, – аль-Хайтам кивнул и, медленно поднявшись с пола, потянулся. – Значит, нам нужно будет друг друга узнать. Может быть, в своей настойчивости он был неправ, а в честности – неэффективен, но отсутствие конкретного ответа в некотором роде придало ему сил. Кавех не сказал «нет», он сказал: «сейчас – нет», и даже задал конкретные условия. Если не для того, чтобы аль-Хайтам постарался, то для чего? Конечно, он не был идеальным кандидатом, но не был при этом худшим. А еще у него был шанс. Не воспользоваться им было бы величайшей в его жизни ошибкой. Это сложно, это непривычно и странно для него. Это – потраченные время и силы. Но оно того стоило. Кавех посмотрел на него снизу вверх, коротко кивнул в ответ и тоже встал. Секретарь продолжил: – Предлагаю разобраться с этим позже. Я все еще надеюсь хоть немного поспать перед работой. – Тогда спокойной... Спокойного утра, аль-Хайтам, – произнес архитектор все тем же странно нежным тоном. Уже развернулся, когда аль-Хайтам ответно пробормотал: – Спокойного утра, Кавех. И вспомнил, как сильно влюблен, в который раз за последние несколько часов. Осталось только это доказать.

***

Безрезультатные попытки уснуть Кавех отбросил только тогда, когда за аль-Хайтамом негромко закрылась дверь. Поскольку работы бедному архитектору не предстояло почти никакой, а какая была – делалась буквально за одни бессонные сутки, так что ее смело можно отложить на потом и даже на далекое потом; Кавех не знал, чем себя, уставшего, занять в доме аль-Хайтама. В доме влюбленного в него аль-Хайтама, справедливости ради. Тут, в этом вылизанном (благодаря Кавеху, далеко не всегда) пристанище, невольный гость еще не успел до конца прижиться. Ему было комфортно, но не полностью, ему было уютно, но с ноткой «но». Ему было спокойно и в доме, и наедине с хозяином дома, но что-то не давало этому спокойствию проникнуть в каждый мускул. И дело не только в аль-Хайтаме – Кавех чувствовал, будто что-то внутри него нудело на ухо и уговаривало, подбивало пойти в отказ. Была ли это неприязнь или что-то другое – он не знал. Откровенно невлюбленному Кавеху нужно было решиться: давать ли шанс соседу или тотально его отметать, ссылаясь на тысячу и одну причину, которые, если поднапрячься, найти было вполне реально. И если первое было самым настоящим рассадником проблем, то второе... Тоже было им, но совсем другого плана и затрагивало проблемы гораздо более глобальные. А обстановка недостаточно комфортного, недостаточно уютного дома к принятию решения не очень благоволила. Такой сумбур в голове и сердце наталкивал на некоторые... Мысли.

***

Ужинали молча и уставше – что аль-Хайтам, едва ли пришедший в себя после работы, что Кавех, так и не нашедший себе метафорический пятый угол. Воздух полностью пропах атмосферой то ли недосказанности, то ли огромного количества информации, которые переварить они не могли до сих пор. Кавех, судя по всему, из-за шумно шуршащего вороха мыслей, так и глаз не сомкнул: лениво разлегся прямо на столе и, не получив от сонного соседа никаких замечаний, уставился прямо на него. Двигался аль-Хайтам непривычно: как-то особенно небрежно, со странными тягучестью и плавностью, ему не свойственными. А еще он ни на что вокруг не обращал должным образом внимания. Кавех снова поймал себя на мысли, что видит перед собой ничто иное, чем механизм. Мысль эта отозвалась в душе неопределенностью, с которой очень захотелось разобраться. Не выдержав, архитектор позвал: – Аль-Хайтам. – М? – Мне нужно уехать. Секретарь моргнул, пробормотал что-то вроде «ладно?» и, выдержав небольшую паузу, поинтересовался: – Куда? – В лес Авидья. По личным делам, – очередью выдал Кавех и замер, почему-то нервничая. Молчание затянулось, и архитектор успел пожалеть о принятом решении, когда аль-Хайтам заговорил: – О... Хорошо. Только не забудь взять ключ. И не потеряй. Несмотря на сдержанный тон и нейтральное выражение лица, секретарь спокоен не был. Сначала даже подумал, что Кавех уедет насовсем, но быстро взял себя в руки: это было бы совершенно не в стиле архитектора. Вероятно, ему действительно нужно было отдохнуть. И подумать. Скорее всего, не без помощи Тигнари, с которым у Кавеха со времен академии сохранились дружеские отношения. Оставалось только надеяться, что Тигнари тоже решит дать ему шанс. И, конечно же, не сидеть сложа руки самому. Даром, что о предпочтениях архитектора в еде он уже был осведомлен. Кавех медленно, задумчиво моргнул. Он тоже был ученым, тоже умело анализировал все, за что цеплялся взгляд, тоже много и упорно думал – в чертежах так и вовсе одни фигуры с цифрами и были в наличии – никакого искусства и романтики. А как в свое время подорвала все творческие позывы попытка осознать теорию золотого сечения... Кавех тоже исследователь, со своим перечнем работ и трактатов – обязательная часть обучения в академии Сумеру. А к познанию нового он всегда относился со всей серьезностью. Вот и сейчас искренне пытался относиться к аль-Хайтаму серьезно, как и к его чувствам. Вероятно, именно это рвение и породило это: – Слушай... А моя попытка, ну, буквально сбежать сейчас со стороны не кажется неуместной? Ты что-то чувствуешь или думаешь по этому поводу? Аль-Хайтам, не ожидавший подобного вопроса, надолго задумался над ответом. Попытка сбежать? Безусловно, временно дистанцироваться от него необходимо и даже полезно, но «сбежать» не всегда подразумевает «вернуться позже». Он уже понял, что не в этом заключается главная цель отъезда, но не мог избавиться от абсурдного страха. В любом случае, эти мысли стоило оставить на потом. Неуместно ли это? Нет, наоборот: Кавеху необходим перерыв как от работы, так и от него. Мешать архитектору спокойно думать – не то, чего бы он хотел. Тем более, с отдыха обычно возвращаются в более приятном настроении, чем то, с которым на него уезжают. Что он чувствует по этому поводу? На этот вопрос, конечно же, нужно было ответить честно, иного Кавех не потерпел бы, но говорить о своих переживаниях все равно получается с неохотой – такой уж аль-Хайтам. Из вороха испытываемых эмоций он выцепил оттенок печали и что-то вроде смятения. А вот думал... О своих планах. Насчет того, что нужно сделать и о чем узнать. Об этом соседу он рассказывать не собирался. Замявшись немного, аль-Хайтам заключил: – Я... Я не думаю, что это неуместно. Мне несколько... Жаль, что ты уезжаешь, и я нахожусь в некотором смятении, но я полностью принимаю твое решение и понимаю, что отдых окажется для тебя полезным. Тебе это нужно. Выцепив взглядом в аль-Хайтаме последнюю интересующую деталь, Кавех все же отвернулся, с особенной наглостью растягиваясь по кухонному столу и уже занимая чуть ли не большую его часть. Аль-Хайтам, в свою очередь, конечно же, видел, как Кавеха много на его кухне, но очень сильно не хотел делать лишних замечаний тому, за которым вроде как собрался ухаживать. Раз так – то и в доме он должен ощущать себя раскрепощенно, верно? Выплывая из уставших раздумий, аль-Хайтам придумал выход: – Еще чуть-чуть, и мне придется ставить чашку на твою макушку, – перевел все в шутку, подобрал интонацию мягкую и скорее журящую, чем раздраженную. И вуаля: вместо того, чтобы раздражаться, Кавех оживился, подобрался и жалостливо вздохнул, драматично закатывая глаза: – Видимо, придется. Вот только косы жалко... – и пригладил волосы, поправляя заколку на затылке. – А меня тебе не жалко? – вздыхая с неопределившегося лица, аль-Хайтам неловко поднялся, подобрал собственную чашку в руки. – Пойдем в гостиную. Там можно пить кофе и лежать одновременно. – Гениально, – с напускной радостью выдохнул Кавех, совету все-таки следуя. – Мне нравится. В гостиной стало легче – как будто они весь официоз признания оставили на кухне, и насладиться атмосферой истинного душевного штиля получалось там, где интерьер все еще не запятнан ворохом нажитых совместно воспоминаний. Не удивительно, что Кавех сорвался и начал натурально тарахтеть: о том, как за столом у него заболела спина, как через две недели обязан отдать черновой чертеж заказчику на одобрение и как ничего из чертежа еще не готово, а он собирается в бессрочный отпуск в лес созерцать природу, на поиски внутреннего покоя... Возмущался и комментировал каждую мысль, как будто считал каждую достойной и стоящей того, чтобы о ней знали все, не забывая лениво потягивать остывший кофе, когда горло пересыхало. Аль-Хайтам бездумно заскользил взглядом по гриве светлых волос, неаккуратно собранных одной единственной заколкой; по привлекательному изгибу розовых губ; по острой линии челюсти. Задержался на шее, когда Кавех сглотнул, сквозь накрывшую его пелену сна ощущая паузу в восторженной болтовне. О, архитектор мог говорить часами, и аль-Хайтам любил это так же сильно, как и ненавидел. Он любил свободные белые рубашки и вырезы на них и ненавидел трепет, который они вызывали. Он любил тонкие руки и длинные изящные пальцы и ненавидел то, что они касались его так редко. Он любил хитрый блеск на дне янтарных глаз и его же ненавидел, и был абсолютно, безоговорочно, безусловно влюблен. Ему хотелось сказать об этом, но он так устал, а объятия сна оказались действительно сладкими. День продолжался слишком долго, чтобы он мог действительно собраться с мыслями и сосредоточиться на чем-то кроме желания любить. Незавершенная работа с документами нервировала его не хуже гула голосов и шума оживленных улиц, и накрывшее чувство было почти глотком свежего воздуха, смягчающего головную боль. Все тело стало слишком тяжелым, чтобы двигаться; освещение – слишком теплым; болтовня Кавеха – слишком расслабляющей и баюкающей. Аль-Хайтам надеялся, что архитектор на него не обидится. Итак, он заснул. Кавех прекратил говорить лишь спустя несколько минут подозрительно долгого отсутствия движений и непривычно глубокого, размеренного дыхания. Первой реакцией было возмущение напополам с раздражением – Кавех, конечно, не рассчитывал, чтобы к каждому его слову внимали, но «хотя бы немного уважения, аль-Хайтам!». А потом Кавех зевнул, потер слипающиеся глаза, растянулся по спинке дивана... И вспомнил, что, вообще-то, они вдвоем устали и не выспались. По его же личной инициативе. Черт бы побрал тот спор – даже страшно начинать писать Тигнари письмо. Как вообще лучшему другу признаться в таком?.. Об этом очень нужно было подумать, но позже. Хорошие идеи, как правило, приходят на свежую голову. Кроме того, нарисовалась другая проблема: посуду никто из них так и не помыл. А аль-Хайтам и вовсе не допил свой кофе. Убирать это ужасно не хотелось, как и не хотелось выслушивать бубнеж недовольного соседа. Задумавшись над выбором, Кавех перевел взгляд на аль-Хайтама – и только тогда заметил, каким образом тот заснул: откинувшись назад, секретарь в итоге сполз по спинке дивана вбок. Плащ, так и не снятый, бесформенной кучей мялся под ним. Закатив глаза и выдохнув сквозь зубы, архитектор поставил кружку на столик и подкрался к соседу. Аккуратно стянул плащ с плеча, приподнял торс рукой ровно настолько, чтобы вытянуть ткань из-под чужого тела и аккуратно повесить на спинку дивана. Взглянул на сложную вязь ткани и украшений на поясе. Снял его тоже, уже зная, как это сделать, но стараясь не думать о том, откуда. А перед тем как подтянуть аль-Хайтама поближе к спинке и закинуть на диван с ногами, замер и поймал себя на том, что любуется безмятежным выражением на обычно строго-бесстрастном лице. Кавех не пытался закрывать глаза на правду: он искренне считал аль-Хайтама красивым мужчиной и, как минимум, сносным кандидатом на пару свиданий. То есть: чисто гипотетически, ему можно было дать шанс, согласиться на пресловутую пару свиданий просто потому что – а почему нет, у всех на земле есть личная жизнь, и Кавех тоже не должен о своей забывать. Вот только... Вдруг у них ничего не сложится? Это будет, как минимум, неловкое, жалкое зрелище: знаменитый архитектор живет в доме того, кто его любит, и который должен мириться с тем, что его чувства отвергли. Это жестоко – Кавех чисто физически не мог позволить так себя вести. Ведь, в отличие от аль-Хайтама, он не обделен состраданием. Кавех крайней степени меланхолично вздохнул, зарываясь рукой в пепельные волосы, чтобы бережно стянуть наушники – вдруг ненароком сломает во сне, и кто виноват будет? Конечно, Кавех. Принять какое бы то ни было решение или хотя бы к чему-нибудь прийти сегодня же – абсолютно нереально, особенно на уставшую и не спавшую ни минуты голову. А, значит, что? Значит, нужно было как можно скорее выспаться, отписаться все еще ни о чем не догадывающемуся Тигнари и молиться, чтобы письмо дошло туда, а ответ – обратно как можно скорее. Укрыв аль-Хайтама его же плащом, Кавех с тяжелой головой улегся на соседний диван, отведенный под его постель. Впереди трудные, неловкие дни вынужденного нахождения вместе. А сбежать все еще хотелось так же сильно.

***

«”Предводителю дозора”, лесному стражу Авидьи – Тигнари. Дорогой друг! Я редко пишу к тебе, но свято убежден, что мои письма ты ждешь и любишь. Поэтому пишу это с искренним трепетом и желанием поделиться всем пережитым опытом соседства с секретарем академии Сумеру! Думаю, я совру, если скажу, что ты не знаешь о моей временами переходящей пределы адекватного заинтересованности экзистенциальными вопросами о жизни и смерти, об их смысле, о причинно-следственных связях своих действий и эмоционально-волевого спектра собственной личности. Также ты обязан знать и мое плачевное положение в финансовой иерархии Сумеру, и что я ужасно меланхоличен в последнее время и абсолютно вымотан... Но ближе к сути! Накануне случилось событие, которое окончательно выбило почву из-под моих ног, и я ощущаю огромную нужду почувствовать единение с природой и климатом лесов Авидья. Буду рад, если составишь мне компанию. И предоставишь ночлег на пару дней. И принесешь вкусной еды. Гарантирую, что преподнесу равноценно стоящую новость в благодарность за твое гостеприимство. Смиренный архитектор, выпускник Кшахревара, Кавех».