Будущее

Декабрь 2021 Ни один из нас ни разу Не посмел сказать «останься» Антон сжимает руль обеими руками и медленно выдыхает, глядя перед собой. Он смотрит на вереницу фонарей, освещающих ему путь, на обрывки асфальта, грязный снег, который пусть и лениво, но отражает свет фонарей, и на тёмно-фиолетовое небо в оранжевый отлив. Всё вокруг него немного оранжевое. Была даже такая песенка. Оранжевое небо, оранжевое солнце… Что-то такое. Да, солнце сегодня тоже было похоже на апельсин. Закатываясь за горизонт, оно неохотно освещало стылый мир, даже не пытаясь его согреть. И границы у него были чёткие-чёткие, будто бы циркулем прорисованные, у летнего так не бывает. Летнее солнце тёплое, всегда чуть расплывчатое по краям. Оно напоминает больше желток, чем апельсин. Сейчас солнца не видно. А вот небо вполне себе оранжевое. Хотя вряд ли автор сего незамысловатого текста подразумевал русскую зиму, которая незыблемо окрашена в цвет оранжевых фонарей. Антон несколько раз бьётся затылком о спинку сидения, закрывает на мгновение глаза, чтобы тут же их открыть и увидеть оранжевый мир. Стоят они, конечно, намертво. Задумавшись об этом, Антон больше на автомате, чем осознанно, трогается с места и проезжает несколько метров, чтобы встать вновь. А потом замечает знакомые три буквы на тёмном экране телефона. Мазнув пальцем, он отвечает: — Спешу тебя разочаровать, с нашего последнего разговора я проехал, дай Бог, километров десять. — Ну, учитывая обстоятельства, это уже недурно, — раздаётся голос Арсения из динамиков. А сам Арсений где-то там, укрытый за темнотой, улыбается. Антон точно знает, что тот улыбается. Немного лениво, не во всю мощь лицевых мышц, может, только половиной рта, но улыбается. И Антон дарит улыбку в ответ. — Зимой выпал снег, и весь город парализовало. Всё, как всегда. — Ага… Я уже на месте. Тут… Знаешь, достаточно неплохо, только пахнет Икеей. — М, — вяло реагирует Антон. О квартире говорить не хочется. Плевать он на неё хотел, если честно. — Поесть купил, выпить и себя принёс, — продолжает докладывать Арс. — А что? Что на поесть? — оживляется Антон, чувствуя, как рот наполняется жидкой слюной голода. — Я решил, что в честь праздника будет стейк, а? Причём, уже купив, вспомнил, что здесь может не оказаться посуды, как в тот раз. Но нет, всё есть. Даже толкушка для пюре присутствует. Так что, будут стейки с пюре… — Ну, это как-то не по-новогоднему… На самом деле, он в восторге от самой перспективы съесть что-то горячее, да ещё и не доставленное из очередной харчевни. Но повыпендриваться сам Бог велел. — Для новогоднего есть оливье. С говядиной. И полтора кило мандаринов… — Сладких? — Ну я ж не на рынке брал. В Спаре не дают попробовать, знаешь ли… — А на сладкое? — не унимается Антон. — Я бы пошутил, что я… — он делает паузу, благородно даруя возможность отреагировать. Антон решает его не разочаровывать и многозначительно хмыкает себе под нос. — Но вообще пломбир. — М… А пить мы будем.? — Ром. Хороший индийский ром. Мне друг привёз. — Не шампанское? — наигранно разочарованно произносит Антон. — Новый год же. Ром — это не празднично. — Не празднично — это твоя мигрень и моя изжога на утро после шампанского. А ром — это надёжно. — Блевать-то не будешь? От хорошего индийского рома? — Только если в твоей компании. И замолкают одновременно. Молчание выходит почти уютным, оно будто бы наполнено присутствием Арсения в машине. Кажется, что стоит обернуться, и вот он, сидит на пассажирском, придирчиво разглядывая себя в отражении… — Я, если честно, не знаю, зачем позвонил. Мог бы и написать. Но хочешь, поговорю с тобой в дороге? Сколько тебе ещё? — первым заговаривает Арсений. — Навигатор показывает, что час почти… Но не, не надо. Ты там это, в душ сходи, картошку на пюре свари, поспи что ли… Твёрдо отмахивается Антон. Ожидание в компании глухого голоса из динамиков станет совсем невыносимым. А оставшись в одиночестве, он сможет насладиться предвкушением, раствориться в нём и как следует промариноваться. Предвкушение праздника — неотъемлемая его часть. Не стоит им пренебрегать. — Ладненько, но если тебе вдруг послышалось что-то про полтора кило мандаринов, то это слуховые галлюцинации, максимум — полкило. Антон коротко ухмыляется в ответ. — Давай… Я еду. — Ага, а я жду. И касается экрана, обрывая связь. Его где-то ждут. В нём кто-то нуждается. Это греет изнутри печными угольками. Он вновь смотрит на оранжевое марево перед собой. И оно кажется вдруг ему почти праздничным, будто бы в последнюю неделю декабря эти огни сияют совсем не так, как три недели до этого, а по-другому, предвкушая… Телефон вновь звонит. — Слушаю внематочно и сосредодроченно, — здоровается нарочито весело. — Да, привет… Слушай, — на заднем фоне раздаётся громкий возглас Демида. И Стасу приходится взять паузу, чтобы отойти подальше от источника шума. — У нас тут сборы в самом разгаре. Как всегда, всё в последний момент… — Угу, — Антон выжидает. Где-то притаился подвох. Не зря же Станислав позвонил. — И я чё-то вспомнил, — ну, конечно же, он что-то вспомнил, что-то невероятно важное. — Этот их хес-код или как там его. Там же анкету надо на сайте заполнить. Ты заполнил? Антон раздражённо выдыхает сквозь сжатые зубы. — Всё заполнил, распечатал и сложил вместе со всеми сертификатами на все прививки, что у меня есть. Всё в порядке. — Ага… Растянутое такое выходит «ага», сейчас к делу перейдёт. К тому, для чего на самом деле звонит. Антон и правда собрался ещё вчера. Чемодан лежит в багажнике, а рядом сумка с сертификатами, кодами и загранником. Он готов. — Ты помнишь во сколько вылет? Не опоздаешь? — спрашивает Стас так, как будто в вопросе не слышится оглушающим эхом то, что он по правде хотел бы сказать. Антон сглатывает, чувствуя, что не сдержится, что ляпнет лишнего. И хочет было отбрехаться, сказать: «Нет, конечно, ты чего?». Но раздражение выливается наружу зловонным потоком пассивной агрессии. Не вовремя Стасян позвонил, ой, не вовремя. — Я помню, во сколько вылет, в каком аэропорту, и где мы встречаемся. Могу, если хочешь, тебе номер рейса продиктовать. Так что, не опоздаю как-нибудь. Антон не врёт. Он всё помнит. Он помнит, во сколько ему завтра вставать, чтобы успеть доехать до парковки у дома, кинуть там машину, достать свои пожитки и вызвать такси, не потратив ни одной лишней минуты. Чтобы не украсть время у настоящего праздника. Не тратить его на мельтешение по квартире в поисках загранника или зарядки. Он рассчитал и подготовил всё заранее, чтобы отвоевать себе как можно больше времени. Забавно, время отлично конвертируется в деньги. А вот обратной операции он так и не научился. Вот и приходится его выторговывать, а иногда и вовсе красть. — Хорошо, — холодно отзывается Шеминов. Возможно, у Антона получилось его задеть, но он не жалеет об этом ни капли. В конце концов эта ублюдская манера говорить вертляво-извилисто бесит просто до усрачки. — Я не опоздаю, я ж не Матвееныч. Когда это я на самолёты опаздывал? — Ну, уж надеюсь… Да, надо так. Свести всё к шутке. Будто бы он, подобно Серёже, может опоздать, просто покемарив лишний час. А вовсе не из-за того, что не хочет приходить. Да, надо бы. Но Антон отчего накидывает напоследок: — Стас, а ты мне позвонил, чтобы напомнить про код и вылет? Мог и написать. Ай, а вот это уже совсем грубо. Но честное слово, лучше бы он написал. — Извини, если отвлёк от чего-то важного… Нет, вот это грубо. Это чертовски грубо. — Просто хотел напомнить, что мы завтра будем тебя ждать, чтобы всем вместе полететь на отдых, который мы давно планировали, и отпраздновать Новый год — главный праздник в году, — сейчас захлебнётся ядом. — Я помню, Стас, я помню. — Хорошо. Тогда увидимся завтра? — Ага, — и сбрасывает к чертям вызов. Он извинится перед ним завтра, а может, и не извинится. Этот звонок порядком подгадил Антону настроение. Да, завтра в аэропорту его будут ждать, в его появлении будут нуждаться, но не в нём самом. И в этом-то и заключалась разница. Ожидание Арсения рождает предвкушение. А это заставляет задыхаться от нежелания наступления завтрашнего дня. И Стас неправ. Новый год Антон будет праздновать сегодня. *** Арсения он находит на кухне. Тот сидит на табурете, согнувшись в три погибели над телефоном. И, как и обещал, хомячит мандарины. Их. Общие. Вот засранец. — Ты дверь не закрыл, ты в курсе? Арс хоть и вздрагивает при звуках чужого голоса, но даже как будто не удивляется появлению Антона в квартире. Только бросает короткий взгляд поверх очков и улыбается кротко. Эта улыбка крючком впивается Антону куда-то в солнечное сплетение и тянет за собой. Арсения требуется срочно обнять. — Я думал, она захлопывается… — Это на той квартире захлопывалась, а тут, видишь, как… От Арсения пахнет гелем для душа, мандаринами и ещё чем-то едва уловимым. Он благородно позволяет себя сжать в объятиях до хруста костей, а потом мимолётно касается губами щеки в знак приветствия. — Что? Уже всё пожрал? — спрашивает Антон. — Вообще, это был первый и, судя по всему, единственный… Я тут честно твой наказ исполнял. В душ сходил, картошку сварил, подремал… Антон его не слушает. Он изучает пакет с мандаринами, выбирая покрасивее, да побольше. Пока краем глаза не замечает выглядывающее из соседней комнаты чудо, переливающееся золотистым светом гирлянды и скромно ютящееся в углу. — Это? — Да. Но не моими стараниями. Джульетта озаботилась, видно, поняла, зачем нам квартира в эти даты… Антон тут же забывает про мандарины. Стоит, затаив дыхание, и разглядывает зелёный пластик, имитирующий ель. Да, ёлка пластиковая, неживая, наряженная по-модному в два цвета: золото и серебро. Такую можно увидеть в каком-нибудь ТЦ или банке. Но всё же ёлка! Пусть эта и рядом не стоит с той, живой, пахнущей, из детства, красующейся в воспоминаниях аляповато-цветастым нарядом из игрушек нескольких поколений, древних бус, что почти рассыпающихся в руках, дешёвой мишуры и покосившейся звезды. Но эта тоже сгодится. Стоит, светится мягким, жёлтым цветом икеевской гирлянды. У них есть ёлка, украшенная чужим человеком. Есть оливье, приготовленное чужими руками. Есть ром, а не шампанское. И новый год, который они выкрали. Но на секунду Антон ощущает детское, окутывающее плотным коконом счастье. А в этом коконе его со спины обнимает Арсений. — Хорошая она женщина, да? — Ага, заболтала тебя, небось, как обычно? Джульетта. Женщина маленького роста с удивительным именем, круглыми щёчками-яблочками, пушистыми от вечного высветления волосами и задорной улыбкой профессионального продавца. Антон до конца не понимает, что она продавала им все эти годы. У него чёткое ощущение, что за квартирами стоит нечто ещё, что-то, что можно купить только у неё. А Арсений каждый раз, когда им требуются услуги риэлтора, шутит, что пора писать письма к Джульетте. — Кстати, — шепчет он куда-то в затылок. — Она сказала приглядеться, это хороший вариант. Ну, на постоянку, вместо той… Хозяева даже не в стране. Как тебе? — Хорошо, мне нравится… — Ты пока только одну ёлку видел и кухню с коридором… А тут такой душ… — Какой? — Там душевая кабина больше, чем моя комната в детстве. Но в предыдущей мне нравился вид… Помнишь? На Лосиный остров… А тут на парковку и больницу. Антону, признаться, всё равно. К чему приглядываться к квартире, где они будут проводить от силы пару дней раз в несколько недель? Будто прочитав его мысли, Арсений подводит итог: — Спрошу, есть ли с видом получше, а ты иди, оцени масштабы… От тебя пахнет. — Чем? — Неважно чем. Главное, что не очень. — Говна ты кусок. Антон объедается и радуется данному факту несказанно. Пока всё идёт ровно по плану. Приехать, поесть, чуть прийти в себя и затащить Арсения, может, в кровать, а может, ещё куда-то. Душ, к слову, действительно достойный. Они лежат на полу у ёлки и пялятся на огонечки. А те горят, отражаясь в дешевеньких китайских блёстках, наклеенных таким же дешёвеньким китайским клеем на дешёвенький пластик игрушек, и приносят радость. Большего от них не требуется. — Ты у себя-то поставил? — Зачем? — Чтобы душа не заржавела, Шаст. Арсений разливает ром по роксам, а затем принимается чистить мандарин. — Мне тут одну штуку показали, не ешь пока. Надо посыпать корицей, потом выпить и закусить. Говорят, вкусно. — Корицей? Кто показал? Лёша? — Как много вопросов. Держи. И у меня есть друзья помимо Лёши. Антон сжимает тонкую кожицу дольки двумя пальцами и наблюдает, как Арсений задумчиво и аккуратно сыпет на неё коричневый порошок, который дымчато осыпается на пол. — Ну что? С праздником? — С праздником, Арс. Ром густой, тягучий и шоколадный, мандарин кисловато-сладкий, а корица щекочет нос. — Ну, как? — Вкусно, только очень сладко. — Ещё по одной? — Давай. Губы у Арсения тоже сладкие, а кончик носа холодный. Когда Антон тянет его на себя, тот ловко выскальзывает из футболки, подставляя себя под чужие руки. Ладони Антона ложатся на голые плечи, и пальцами он чувствует, как тот живёт, движется над ним. Когда-то давно, в другом мире и, возможно, измерении Антон спал с женщинами. Те, были мягкие, гладкие, они, подобно кошкам, напоминали жидкость в плавности движений и наощупь были почти такими же. Арсений же другой. Под кожей можно прочувствовать каждую мышцу и сухожилие, которые двигаются вместе с ним. Он напоминает какой-то странный, но живой механизм, каждое движение которого прослеживается, ощущается под пальцами. Это завораживает. За ним, таким цельным в своём существовании, хочется наблюдать. Пусть не глазами, но руками. Как напрягаются мышцы спины, как движутся лопатки, как в такт дыханию вздымается грудь. Когда Арс поднимается на ноги и подаёт руки, чтобы помочь встать, и увести за собой, Антон перестаёт думать о всяких там механизмах и прочем. Мир сужается до трёх квадратных метров кровати, а потом преображается. Нет в нём больше работы, риелторов, дедлайнов, рекламных интеграций, хес и куар кодов, прививок, болезней, бессонных ночей, пробок, грустно смеющихся людей, визгливых оповещений, спешки, тошнотворной рефлексии по вечерам, невыносимой злобы по утрам, нет аэропортов и вокзалов, концертных залов и съемок, следящих и ждущих чего-то от него глаз. Всё исчезает. Сам мир застывает на грани безумия в истеричном порыве и отступает. Зато остаётся Арсений. От него всё ещё пахнет мандаринами, гелем для душа, а теперь корицей и ромом. И ещё чем-то почти неуловимым, его. *** — Ну, смотри, полосочка к полосочке, — упрямо твердит Арсений, проводя рёбрами ладоней вдоль синих полос на пододеяльнике, будто пытаясь его таким образом разрубить. — Это же, блин, логично. — Ничего не логично, — подрывается Антон, вставая на колени. Теперь он возвышается над лежащим на боку Арсением. Этакая попытка продоминировать в их глупом споре. Хотя — Антон ловит собственное отражение в зеркале — с такой капризно оттопыренной губой, вряд ли получится продоминировать хоть в чём-то. Усевшись на пятки, он не сдаётся: — Это тебе зачем тут нарисовали? Чтобы твои чресла под одеялом эстетический катарсис ловили? Демонстрирует обратную сторону пододеяльника, на которой цветастой росписью красуются индийские огурцы. Арс только молча смотрит из-под бровей. Во взгляде отчётливо читается: "Эк, вы загнули, Антон Андреевич, «катарсис», «чресла»" Чёртов упрямец. — Смотри, — спокойно, но чуть насмешливо тянет Арс, — тут и там, — машет в сторону позабытых подушек, — одно и то же. Полосочка к полосочке. Просто логично. Антон возводит глаза к потолку, но вместо мольбы изо рта вырывается не то стон, не то рычание. Спорить с Арсом — гиблое дело. Отчего он всегда начинает? — Арс, ну этот же не просто так сделали. Это такое дизайнерское решение… Этакий элемент беспорядка. — Полосочка к полосочке, — отвечают ему. На этом слова у Антона кончились. С Арсением всегда так. Не хватает слов, дыхания и времени. Да, времени больше всего не хватает. Всегда. — Мы что? Серьёзно будем ссориться из-за полосок на одеяле? — спрашивает Арс, голову к плечу склоняя. Антону не хочется ссориться. Только не сегодня. Да и вообще, дело ведь не в полосках, а в чьём-то ослином упрямстве и почти маниакальной страсти к порядку. Но ссориться он не собирается. Нет. Только не в новый год. Только не в их новый год. — Нет, конечно, — машет головой Антон. — Это всё ты начал, окрщик недоделанный. Вообще-то обидно, когда во время секса с тобой одеяло переворачивают. Я начинаю сомневаться в собственной неотразимости. Не дав Арсу что-то возвратить против окрщика, Антон разворачивается и валится на спину, утыкаясь макушкой в тёплый живот. Зачем ссориться? Можно же просто… — Чеши, — требует он тут же. И едва чужие пальцы оказываются в волосах, его охватывает знакомая до щемящего чувства в груди нежность к этому дурному существу рядом. Такому родному и почти нереальному. Зачем ссориться? Можно же просто… Полежать. Да и говорить не стоит. О чём им говорить? О корпоративе, что Арсений вчера провёл? Или о том корпорате, где Антон так некрасиво нажрался? Нет, не стоит говорить. А особенно не стоит говорить о горнолыжных курортах и курсе лиры к рублю. Об этом он наговорится завтра. А сейчас… Арсений наклоняется к самому лицу, обжигая дыханием губы. — Мы собираемся сегодня спать? — Нет, новый год же… — Тогда тебе надо открыть глаза, — немилосердно утверждает Арс и прикусывает кончик носа. Антон морщится, но глаз не открывает. Ничего ему не надо. Ничего. С закрытыми же глазами он обхватывает этого дурака за шею и тянет за собой, укрывая одеялом. Узором наверх! Из вредности. Там, под одеялом, они возятся как щенки, то кусаясь, то целуясь, пыхтят, а потом умолкают, лёжа в обнимку. — Надо за ромом сходить… — Надо… — Так иди. — Никуда я не пойду. Ты иди. Но Антона подло выталкивают из-под одеяла. Ногами! Приговаривая при этом: «Пойдёшь, пойдёшь, ещё как пойдёшь, побежишь, я бы сказал». И как с таким жить? Даже не жить, существовать? Невыносимый человек. Истерик. А ещё упрямец-перфекционист или перфекционист-упрямец, который будто бы случайно успевает-таки перевернуть одеяло, пока Антон себя с пола собирает. Вернувшись в комнату со стаканами и бутылкой, он застаёт его за весьма за интересным занятием. — Ты решил раз и навсегда уничтожить предмет нашего спора? Не стоит так радикально… — Чего? — Арс даже головы не поднимает. Увлеченный, он продолжает вытаскивать одеяло из пододеяльника. — Я говорю: не стоит так с чужим бельём. Помилуй, оно ни в чём не виновато. — А, — утрамбовав одеяло в угол, Арс расстилает перед ним узорчато полосатое безобразие. — Я это… Ты залезал в детстве в пододеяльник? — Конечно, — кивает Антон, расставляя свою ношу на находящемся неподалёку комоде. — А ты? — Ещё бы, у меня же было нормальное, среднестатистическое детство. Последние слова Арсений произносит с нажимом, но Антон только губы поджимает. Ему этим «нормальным и среднестатистическим детством» тычут в нос с тех пор, как он однажды по неосторожности допустил одно очень едкое замечание в сторону воспитательных методов в семье Поповых. Теперь вот, отхватывает. Хотя и считает, что не надо быть гением, чтобы дать характеристику «пиздец» пиздецу. Но ссориться Антону не хочется. Поэтому он помалкивает. — Как ты себе это представляешь? — спрашивает позже, разливая ром. — Во мне два метра без кепки, в тебе — метр девяносто. — Ужмёмся, — отвечают ему из пододеяльника. — И ром прихвати. — Раскомандовался… Ужались. Кое-как, конечно. Приходится для этого прижать колени к самому носу, а самим прижаться друг к дружке. Как пингвины под морозными ветрами Антарктиды. Но ужались. — Не пролей только, — отчего-то шёпотом произносит Антон. — Да, нам же ещё на этой кровати… — Эй, мы договорились: не спать! Сегодня нельзя. Хотя ебаться на мокром тоже… — Прям ебаться? — саркастично замечают под боком. — Прям жёстко трахаться? — Ну, хорошо-хорошо, — смеётся Антон в ответ. — Совокупляться? Сношаться? Устраивать коитус? Что ты хочешь от меня? Могу всё устроить. — Заниматься сексом. Два слова, Шаст. — Хорошо. Антон продолжает сдавленно смеяться, пока не чувствует на своих губах чужие. И умолкает, выдохнув. Почему никто из них не осмелился произнести «заниматься любовью»? Слишком пошло? А может, Антон хотел бы заниматься именно этим. — Ну, что? С новым годом? — шепчет Арс, отстраняясь. — С новым счастьем, — без тени сарказма отвечает Антон и стукается стеклом об стекло, чтобы выпить. — Что загадаешь? — задаёт вопрос Арсений. — Мир во всём мире и сердцем не стареть, а ты? — М… Дом хочу где-нибудь в области купить, — проявляет Арс внезапную практичность. — Знаешь, чтобы только сосны до самого неба и газон. В ноябре там будет невыносимо тоскливо, а зимой уютно. И камин сделаю… — Чтобы заниматься сексом у камина? — Почему бы и нет? — Тогда за твой дом? — За дом. Они снова чокаются. И чувствуя на языке вкус шоколада, Антон утыкается носом в чужую макушку, пока его плеча касаются губами. Наверное, стоит что-то сказать, что-то важное. Например, про то, что они встретятся уже в будущем или про то, что у них будет это будущее. Но Антон молчит, боясь вспугнуть… Счастье, да. Ещё старое, но у них обязательно будет и новое. — Эй, — возмущается он чуть позже, чувствуя что-то холодное и мокрое, стекающее по ноге. — Упс… — Ну, ты… — Мудак? — Хорошая версия, многое объясняет. После такого из пододеяльника, пусть и наполовину, но приходится вылезти. Теперь они лежат бок о бок на животах и вновь пялятся на светящееся чудо в углу. — И как теперь ебаться? — Я бы тебе ответил, но ты обидишься. — Чем именно сверху я и так знаю, Арс. И прижимается сильнее, чтобы затем посмотреть в окно. Оттуда за ними подглядывает фонарь из-под снежной шапки. Он грустно выживает на морозе. Антону на секунду становится его даже жалко, пока внимание не переключается на кое-что поинтереснее. — Смотри, Арс, снег идёт! Получается уж как-то слишком восторженно. Снег в декабре. Вот уж невидаль. — Ага, с первым днём зимы… — Ну, не сука ли… Снег продолжает идти, когда Арсений покидает кровать. Он ложится прямо под ёлку, словно какой-то ребёнок, тронувшись умом, пожелал получить на новый год голого мужика средних лет, и оттуда Арс взирает на огонечки, лёжа на спине. А Антон смотрит на него и думает, что в жёлтом освещении гирлянды тот почти прекрасен. — Нет, Толстой был во второй части, где они в офисе застряли. Совесть Леши, — возражает Арс. — Да? — Ага, в конце он с ним в зеркале разговаривал. В офисе. — А, точно… Надо пересмотреть. — Не надо. Загонишься ещё… Вспомнишь, что фантики или сотки в детстве так и не принесли радости. — Не, рефлексия Камиля — это больше к тебе. А моей бы совестью был Стас. — Наш? Шеминов? — Ага. — Ну, тогда тебе крупно повезло, Стаса легче на хуй слать. Это тебе не Лев Николаевич, к нему уважения больше. — Вот ты язва. Арсений только ухмыляется ехидно. А когда Антон встаёт, резко поднимает голову, задевая золотой шар, который щедро осыпает тёмные волосы блёстками. Теперь Арсений и впрямь блестящий. — Ты куда? — Курить. — Голый? Вместо ответа Антон накидывает злосчастный пододеяльник аки тогу и шлёпает голыми пятками на балкон. Там его, разумеется, нагоняют, прижимаются сзади и пледом укрывают. — Не холодно? — Не, отлично. — Хорошо. Арсений трётся холодным носом о затылок, обжигая дыханием, и что-то тихо напевает себе под нос. А Антон смотрит на снег, который медленно, будто лениво и едва стараясь, всё падает и падает. В этом году, небось, до апреля таять будет. Хотя, может, это и хорошо. Настоящий снежный новый год у них выдался. С другой стороны, погода — вещь непредсказуемая. Вполне могло статься, что Антон вернётся слякоть и грязь, а не зимнюю сказку. Кто его знает? Тяжело вздохнув, он думает о том, как сильно разговнится Арсений, если он выкурит ещё одну? А ещё о том, что, может, по такой погоде завтрашний рейс отменят к херам. — О чём вздыхаешь так тяжко? — Да так… Я просто. Завтра тридцатое. Не договаривает, потому что сам толком не может сформулировать. Мысли не слушаются. Просто завтра тридцатое, потом тридцать первое. Ему куда-то зачем-то лететь, потом ещё лететь обратно. Он точно знает, где он будет тридцать первого, что будет делать, и даже — о чём будет говорить. И что он будет делать десятого, он тоже знает. У него график расписан до апреля. Он всё знает. И это как-то… — Будущее жалко, — всплывают в голове слова Макаревича. Арс не отвечает, приподнимается на цыпочки и отнимает у Шастуна недокуренную сигарету. — Эй! Но не выкидывает. Затягивается, выдыхая Антону в ухо, возвращает назад. А затем убирает руки с талии и исчезает. *** Антон просыпается от того, что по носу слегка проводят пальцем. Комнату заливает солнечный свет цвета сливочного масла. И, кажется, один из лучей падает ровнехонько в левый глаз, потому что Шастун слепнет на секунду, а проморгавшись, тут же спрашивает: — Я уснул? — Ага, когда светать начало. — Блядь, — шипит недовольно. — Сколько времени? — Почти двенадцать. Тебе ехать пора… Давай, иди в душ, позавтракаешь уже где-нибудь там. — Блядь, — вновь ругается Антон и с недюжим усилием трёт заспанные глаза. Медленно, но к нему возвращается способность мыслить и даже видеть. Нащупывает рукой телефон — надо было будильник ставить, дурья башка — оповещения на экране игнорирует, проверяет только часы. — У меня ещё есть полчаса, чтобы поваляться, а потом уже в душ. Без завтрака, все успею. — Не опоздаешь? Арс смотрит на него снисходительно из-под бровей. И Антону, наконец, удаётся его как следует разглядеть. Видок у Попова тот ещё. Мешки под глазами фирменные, синючие, морда лица с бодунища помятая, волосы свалявшиеся и клоками торчащие. Но все это было бы вообще не важно, если бы не выражение лица. Антон его сразу же узнает. Безграничная вселенская усталость отражается на лице у Арсения. Усталость и тоска. Такое с ним бывает время от времени. Будто кто-то погодя щелкает внутри Арсения выключателем, и в нем гаснет лампочка, оставляя за собой даже не темноту, а серые, дымчатые сумерки. — Эй, — Антон кладёт руку на небритую щеку. — С новым годом… — Он завтра, тогда и поздравишь, — глухо отвечают ему. Антон точно знает, что завтра писать он не будет. Не осмелится тревожить Арса ни тридцать первого, ни первого, пока тот будет находиться в той части своей жизни, куда Антону доступа нет. Да и ему тоже никто не напишет. Возможно Арс тоже чувствует какую-то неуместность этих поздравлений из параллельных миров. Шаст предпринимает отчаянную попытку приблизиться, чтобы поцеловать, но его останавливают рукой. — Ты даже зубы не чистил. — Ещё полчаса, — тянет капризно. — Пожалуйста. — Опоздаешь, иди. — Я… — Иди. Антон покорно встаёт и плетётся в душ. Сейчас с ним спорить бесполезно. Когда он выходит из душа, Арса в постели не оказывается. Только смятый пододеяльник и грустное пятно от рома в солнечном свете. Он находит его на кухне, тот сидит за столом в одних трусах и внимательно свои руки изучает. — Арс? Вода с волос противно стекает по затылку, вниз, чтобы прокатиться каплей между лопаток. Арсений не реагирует. — Арс? — повторяет чуть громче. Антону не хочется ссориться. Но ночь прошла. — Я могу предложить только настоящее, — задумчиво произносит Арсений. — То настоящее, которое сейчас, и то, которое будет потом. Антон глубоко вздыхает. — Я это… — Арс поднимает голову. — Всё, что я могу предложить — это настоящее. Понимаешь? Конечно, Антон понимает. Более чем. — Арс… — в третий раз повторяет Антон. Кажется, все остальные слова из головы пропали, не оставив прощальной записки. А тот сидит за столом в обрамлении этого холодного, бьющего по глазам, зимнего солнца, и тоже молчит. Время идёт. И Антону кажется, будто это текущий год у них на глазах умирает. Хороший был год. Жалко. Но слова так и не приходят. — Я, — голос будто бы чужой, — это… опаздываю. И тут… Антон аж вздрагивает, настолько внезапно лицо Арсения растягивается в улыбке. Будто кто-то затвором камеры щёлкнул или слайд на проекторе переключил. — Да, мне тоже в душ надо, потом к Серёге обещал заскочить за подарком. Ну, в поезде отосплюсь. Он проскальзывает мимо него в ванную, мимолетно коснувшись рукой влажного плеча. «Мог бы и по-человечески попросить», — непонятно отчего злится Антон. Смотаться ему велено до того, как Арс закончит мыться. *** Арс проводит в душе почти час, хотя побриться, помыться и привести волосы в порядок успевает менее, чем за сорок минут. Но всё равно сидит на унитазе, слушая шум включённого душа. Когда выходит, Антона в квартире уже нет. Это чувствует сразу же, а потом убеждается по отсутствующей пачке сигарет на балконе и застеленной кровати. Пододеяльник лежит полосочками сверху. Полосочка к полосочке. Декабрь 2022 Антон выключает телефон. Делает он это с явным довольством и даже злорадством, вырубает его к чертям, наслаждаясь потухшим экраном. Этому его научил психоаналитик. Вернее, сказал, что так можно. Можно просто брать и выключать телефон, когда вздумается, когда хочется, или когда это необходимо. Не выключать звук, не ставить авиарежим, а выключать. В первый раз, услышав подобное, Антон опешил и немножечко не поверил. Ему показалось, что над ним издеваются. Он знал, сколько стоил час времени человека, произносящего столь крамольные вещи, и знал, что записываться следует за месяц, а значит, график у того забит. Не может такой человек верить в подобную чушь и не может пользоваться таким советом. Значит, врёт. Но вернувшись после того визита домой, Антон попробовал. Сначала было неловко, затем тревожно, потом почти невыносимо. Но где-то через четыре часа Антон вообще забыл, что у него есть телефон, а вспомнив, испытал лёгкую, словно случайный весенний ветерок, залетевший в душный класс, радость. Телефон можно выключать. Кто бы мог подумать? В темноте кухни чужой квартиры Антон откладывает мёртвый и какой-то ненастоящий кирпичик подальше от себя, выдыхает в тишину и пододвигает поближе пепельницу. Арсений разворчится, что тот курил в помещении, но сейчас Антону необходимо прочувствовать момент. Ему нужно покурить в тишине, послушать, как за окном шумит третье транспортное, как едва неразличимо доносятся голоса людей, снующих у подножия дома, как где-то лает собака, и как шумит вода в водопроводных трубах тонких стен этой новостройки, пока трещит сигарета. Год заканчивается. Год, который по ощущениям продлился не меньше десятилетия. Он курит и ждёт Арсения, чтобы отпраздновать не новый год, а скорее, уход старого. Арсений заявляется через четверть часа. На плечах его куртки поблёскивают маленькими лужицами следы снега, который ещё в полете становился дождём. — Ты чего в темноте? — прижимается Арсений холодными губами к коже за ухом. И — удивительно — молчит о прокуренном воздухе. — Мне и так хорошо. Что взял? — Водку. — Ого… — Под настроение. Арсений тоже устал. Они вышли к последней неделе в году немного помятыми и вымотанными. В этот раз у них ни оливье, ни мандаринов, ни ёлки. Они сидят на полу с подогревом, обложившись подушками с дивана, ютятся у холодильника, чтобы доставать бутылку сразу из морозилки, разливать и убирать обратно. Арсу нравится пить её ледяной, Антону нравится сидеть на тёплом полу. Закусывают лимоном и хамоном, что прислал Арсению из-за бугорщины один из стародавних друзей. Теперь у каждого есть по десятку товарищей там. Те, что звонят с чуть виноватым видом и спрашивают: «Ну, как вы там?». Не то рассчитывая услышать, что всё плохо, чтобы почувствовать себя лучше, ещё больше уверовать в собственное решение, не то ожидая услышать, что стало лучше, потому как в душе никто не готов расстаться с призрачной надеждой на скорое возвращение. — Тут даже рюмок нет, не то что кофемашины, — ворчит Арс, обречённый пить завтра утром растворимый из пакетиков. Раньше об этом заботилась Джульетта, о кофемашине, посуде и наряженной ёлке. Им же в голову не пришло спросить. Но она работала на ТНТ, а они — нет. — Вот, ещё одна вещь, по которой я буду скучать, — отвечает Антон, принимая стакан из чужих рук. — Вернее, о человеке. Джульетта. — Ну, тут могу тебя утешить. Нам бы и так с ней не удалось больше поработать, — Арс подхватывает пальцами лимонную дольку. — Почему? — Она мне тут написала давеча, когда узнала, что шоу закрыли. Дежурное сообщение. Пожелала удачи, сказала, что ей было очень приятно с нами сотрудничать и тд. Ну, я ответил, спросил, как у неё дела. А она, знаешь, где? — Дай угадаю, Грузия? — Почти, Стамбул. Сын забрал. — И как ей? — Неплохо, работу нашла… — Кем? — Да всё тем же, — пожимает плечами Арсений. — Помогает бегущим русским айтишникам найти жилье. Знаешь, как она мне написала… Он поджимает губы, стараясь припомнить точную формулировку. — Сейчас… А, вот. Как и раньше, помогаю мальчикам спрятаться. Антон чуть воздухом не давится. Так вот оно что. Вот, что она им продавала всё это время. Возможность спрятаться. Что ж, теперь придётся справляться с этим самостоятельно. Невесело ухмыльнувшись, поднимает стакан: — За Джульетту? — Пусть у неё всё будет хорошо. Чокаются, выпивают, морщатся синхронно. Антон отставляет стакан прочь и почти падает вперёд, чтобы уткнуться куда-то в шею, укусить чуть сильнее, чем нужно, и тут же поцеловать. Ласка выходит какой-то вымученной, но искренней, потому, соглашаясь и на это, тянет за талию на себя. *** — Так бывает, — спокойно замечает Арс, сидя на нем голым сверху. Голос ровный, словно безучастный. — Я в курсе, мне же не двадцать, не надо меня утешать, — отмахивается Антон, стараясь не смотреть в глаза напротив. — Да и вся ночь впереди, — зачем-то добавляет он, будто пытаясь оправдаться, но это вызывает только раздражение, — да и ты своё получишь, рот-то у меня на месте. А вот это явно было лишним. Арсений морщится от обиды и убирает руки с чужой груди. Зря Антон так, конечно. — Да, ладно, я шучу, — хватает он его за запястья. — Просто настроение и без того не восторг было. Арсений наклоняет голову вбок, на секунду отворачивается в сторону, а Антон сжимает запястья крепче, гадая поссорятся или нет? В последнее время уж больно часто собачиться начали. Но Арсений выдыхает, видимо вместе с воздухом избавляясь и от Антоновской язвительности, колючкой зацепившейся за самолюбие. Выворачивается из хватки и кладёт обе руки на лицо, чтобы слегка провести кончиками пальцев. — Устал? — Очень. — Я тоже. А затем ложится сверху, придавливая всем весом и замирает. Так и лежат, дыша в унисон. До кровати они так и не добираются. Усаживаются голыми задницами у стенки, касаясь плечами, и пьют уже прямо из бутылки. Антон чувствует, что сейчас вряд ли бы смог подняться. Пьяный, грустный и злой он иногда тянется за поцелуем, а иногда просто обхватывает рукой бедро под пледом, будто бы желая убедиться, что этот, невозможный, всё ещё рядом. И в этом странном, сонном, почти бредовом состоянии он шепчет на ухо то, что до этого чурался произнести вслух. Не потому что кто-то там может что-то там подумать или сделать какие-то неверные выводы. Просто говорить о таком вслух глупо и по-детски наивно. — Мне страшно. Он ждёт, что его спросят, чего он боится, или попытаются успокоить. Но Арсений лишь пожимает плечами. — Я знаю. Мне тоже. Это, наверное, нормально. — Жить вообще страшно, да? Привыкай? — Ты сейчас Боба Келсо цитируешь? Или это внутренний порыв? Антон не отвечает, только смотрит в ответ. В полумраке кухни кожа у Арсения кажется особенно бледной, а мешки под глазами выделяются с поразительной четкостью, подчеркивая кажущиеся серыми глаза. Очень хочется дотронуться до щеки, согреть, стереть следы усталости. Но вместо этого он горько ухмыляется, чувствуя, как внутри зарождается нездоровое, почти истерическое веселье. — Слушай, — произносит Антон, едва сдерживая смех. — Ты же мне год назад обещал настоящее. Помнишь? Ты сказал, что у тебя есть то настоящее, которое тогда, и то, которое, получается, сейчас. И где оно, Арс? Я хочу своё настоящее обратно. А ну отдавай быстро. Под конец он уже, не стесняясь, смеётся, глядя на растерянное выражение лица Арсения. Он прекрасно понимает, что и то настоящее было весьма и весьма гнилым, отдающим тухлятиной. Но тогда, год назад, стоя в наполненной солнечным светом кухне другой квартиры, он чувствовал себя застрявшим насекомым в янтаре, беспомощным и обреченным на существование в вечном мгновении. Теперь он ощущал себя лошадью, тонущей в зловонном болоте. Так что, выбирая между первым и вторым, он бы предпочел янтарь. Тот хоть красивый. Арсению требуется всего несколько секунд, чтобы осознать, о чём ему толкуют. А найдя нужное воспоминание, он хмурится, но глядя на ржущего как конь собеседника, начинает посмеиваться в ответ. — А я же… Я же тогда верил в то, что говорю… — Ага, и я требую настоящее обратно! — Ну, какое-то настоящее у нас точно имеется. — Ой, мы сейчас в философию уйдем. Ты понял, что я имею ввиду. Всё ещё смеясь, Антон роняет голову ему на плечо. А затем на очередном вздохе замолкает так же резко, как и начал до этого смеяться. Вслед за ним Арсений тоже перестает трястись в этом странном припадке веселья. Антон хватает его за руку и сжимает крепко, чувствуя, как прижимаются друг к дружке кости кисти. И произносит то, что ни один из них ни разу не посмел за все эти годы. — Останься. Прежде, чем Арсений успевает ответить, он поспешно добавляет. — Я не про завтра. Я про… вообще. — Я постараюсь. И вместе они смотрят в прямоугольник окна. С их ракурса в нём видно только огрызок неба русской зимы. Больше ничего, ни звезд, ни случайного спутника, ни облаков. Только неизменно оранжевое зимнее небо. И кажется, что можно услышать, как скрываемый за ним, огромный в своей необъятности, скрипя костями при каждом движении, вонзаясь длинными когтями в Землю, чтобы провернуть её ещё разок, медленно шагает Новый год. Он дышит хрипло, выпуская изо рта, вместо пара, стылые облака. А рядом с ним, то обгоняя, то почти бок о бок, быстрыми, легкими шагами бежит то, что не нуждалось никогда в Антоновской жалости. Это будущее. Будущее наступает. *** У нас с тобой можно всё отнять. Всё, что есть. Можно отнять работу, Честь, доброе имя. То, что мы называем Домом легко отнять. Можно отнять друзей, Можно отнять Родину. Очень легко отнять жизнь Жизнь легче всего отнять. Всё что есть у нас можно отнять. Единственное, чего отнять у нас с тобой невозможно, это того, что у нас с тобой было.