Snow fun

Погода в эти выходные в Японии не то что нелётная — вообще лучше не выходить из дома и молиться, чтобы либо растаяло быстрее всё, либо давление не приковало к подушке. Снегопад такой, что за последние несколько часов только в одном Токио насчитали порядка шестидесяти аварий. Сугробы непривычно до колена, а когда эти осадки прекратят выпадать — синоптики не знают. Лишь прогнозируют не больше плюс двух на следующей неделе, а где погода стабильно выше нуля — там и бесконечное отчаяние в виде перемешанной со снегом химией и тяжёлого серого неба, давящего на виски. Куроо метеозависим. Подобные погодные сюрпризы переживает мучительно. Поездка к родителям Кенмы оказывается крайне неудачной, ведь вчера весь день провёл в кровати, отпаиваемый чаями свекрови, а сегодня чудом сел за руль, чтобы к вечеру оказаться в Токио: завтра на работу. И вместо пяти часов дорога занимает восемь. Усталость берёт своё, хочется принять душ, поесть и как можно быстрее уснуть, но воскресная ночь оказывается полна сюрпризов. На въезде в жилой сектор машина буксует. С места не сдвинуться. — Ну давай же, блять… — Куроо бьёт по рулю, импульсивно переключая передачи, будто бы это поможет исправить ситуацию. — Ну, и? — недовольно спрашивает Кенма. И эта интонация мужа однозначно предостерегает готовиться к худшему. — Мы застряли? — Подожди, сейчас… «Подожди, сейчас» сопровождается тяжёлым вздохом, означающим только одно: это Куроо нужно подождать. Пять секунд, не более, и Кенма соберётся с мыслями, чтобы не глотать этот негатив, скопившийся за изнурительную дорогу и тот вчерашний вечер, когда из-за погодных условий в районе Минато отрубили свет. Фильм семьёй не посмотрели, а телефон разрядился на просмотре сторок Бокуто — последние проценты было решено потратить на «Инстаграм» и переписку с Акааши. — Я так и знал, — резюмирует Кенма эти никчёмные попытки выехать из дурацкой ямы, — почему мы просто не могли остаться в Осаке? К утру бы уже дороги почистили. — Ну, наверное, потому, что мне утром на работу, и я хотел бы перед ней поспать, а не плестись восемь часов до офиса? — не слишком сдержанно отвечает Куроо. — Взял бы выходной, — фыркает любимый, скрещивая руки на груди. — Я не мог взять выходной. Ты же знаешь, у меня важная встреча. — Да у тебя постоянно важные встречи! Каждый грёбаный день. Может, тебе квартиру купить прям у офиса? А видеться будем по выходным, которых у тебя, блять, нет. Куроо устало бьётся лбом о руль. Меньше всего сейчас хочется ругаться с Кенмой и снова — из-за работы. Понимает, что именно мужа так злит. Оба знают: выбора особо нет, как и выхода из замкнутого круга. Друг друга ревнуют к работе. Куроо расстраивается, когда засыпает один. Кенма — когда просыпается не от его поцелуев в восьмом часу вечера. — Есть… Иначе как бы мы поехали к твоим родителям? — Раз в год и палка стреляет. — Не начинай, кис. — Сейчас закончу. Я ненавижу твою работу! — А я ненавижу твою. Но мы любим то, чем занимаемся. И друг друга любим. Я напомню тебе об этом в спальне, когда мы будем дома. А сейчас нужно вызывать эвакуатор. Аргументы против отсутствуют. Кенма ненавидит ещё и это — как легко муж не даёт их ссорам перерасти во что-то масштабное. Вернее, нет, не то чтобы ненавидит, просто в такие моменты эмоции льются через край, и перекрыть этот поток, как, например, кран в ванной, не спасает от затопления. По душе всё равно растекается обида. — Разбирайся здесь сам, — грубо проговаривает Кенма, выходя из машины. Морщится, когда ноги проваливаются в сугроб, но, хлопнув дверцей, отважно шагает вперёд. Куроо наблюдает за его неловкими попытками добраться до дома пешком. Даже не думает раздражаться или злиться. Только не на Кенму. Да и вокруг ещё так красиво: снег мерцает в холодном свете фонаря, на белом полотне появляется всё больше пышных снежинок, срывающихся с неба в кружащемся танце. Даже обидно, что они растают так безжалостно к обеду следующего дня. Куроо решает наполнить их жизнь хоть каким-то смыслом; сделать так, чтобы умирали они, растекаясь по тёплым рукам, а не впитывались в землю. Тоже выходит из машины, наскоро лепит снежок, вбирая в него как можно больше снега, и бросает его в Кенму. Не рассчитывает ни на что. Так, лишь подурачиться делает целью, вспомнить, как это было лет пятнадцать назад в такую же снежную зиму. Муж, однако, останавливается. С недовольством в глазах оборачивается на Куроо, риторически уточняя: — Ты охерел? И торопится ответить. С особым усердием лепит свой снежок, бросая его в сторону любимого. Не целится даже и промахивается потому. Не то чтобы попадал хоть когда-либо намеренно. Только если Куроо сам не подставлялся под удар. Сейчас исключения не составляет. Появляется азарт. Не может такого быть, чтобы Кодзукен всегда точно стрелял по врагам в играх, а в обычной жизни не мог хоть как-то зацепить мужа. Мысли о доме испаряются. Вышибаются, вернее, с новым снежком, разбившимся о грудь. И ещё настолько слепленным хорошо, что Кенме утруждаться не приходится. Прямо этим же замахивается, чувствуя, как холод кусает пальцы; как мокро становится в ладони от снежинок и как по телу жар разливается. Куроо ещё играет нечестно: из стороны в сторону передвигается, дразнясь. Свои снежки — все отправляет в Кенму, не промахивается даже тогда, когда хочет. — Да стой ты! Остановись! — смеясь, просит Кенма, ненадолго согревая руки в карманах. Переводит дыхание, смотря перед собой, и ухмыляется: на девственно чистом белом покрывале — их следы. Ничьи больше. Будто бы эта ночь принадлежит только им. Будто бы это волшебство запечатлеть не надо никому больше. А как же приятно снег под ногами хрустит, когда Кенма, не собираясь сдаваться, подходит вплотную к Куроо, чтобы на вымышленном счёте появилась первая единица против, наверное, ста его попаданий… — Стою, — вполголоса произносит муж, терпеливо ожидая своего заслуженного снежка. — Получай, — победно проговаривает Кенма, прислоняя маленький комочек к расстёгнутой куртке, — вот тебе. — Я сражён. Повержен. Пощади. — Это я должен молить о пощаде. Не могу… этот твой взгляд и эта твоя улыбка… — Любишь их? — Всё в тебе, Тецуро. Я люблю всё в тебе. Поцеловать себя, однако, не даёт. Как только Куроо едва касается его губ, он валит мужа на снег, радуясь, что за ним победа в этом раунде. То, что любимый поддался, Кенма во внимание не берёт. И даже после такого грязного приёма дразнится, лишая их обоих желаемого — друг друга. Куроо с таким мириться не готов. Подминает Кенму под себя, застывая на нём игривым взглядом, но вскоре отвлекается на снежинки, коими любимый заинтересовывается больше, чем им. Ревнует, что он с таким восхищением смотрит в небо, моргая, лишь когда они ложатся ему на ресницы. Они и на волосах его, и на щеках с губами. И на одежде много-много. Куроо смахивает их кончиками пальцев. Разгорячёнными ладонями обхватывает лицо Кенмы, собственнически целуя. И никакой обиды больше нет. По душе растекается счастье, внутри покалывает любовью. Не холодно совсем, мокрая одежда кажется мелочью, застрявшая машина — пустяком, подаренным им друг для друга временем. Приятно очень — целоваться, лёжа на снегу; ёжиться, когда за шиворот проникают маленькие негодяйки; знать, что эта ночь окажется самой уютной из всех пережитых вместе зим; предвкушать, как Куроо будет растирать ступни и не выпускать до утра из объятий; считать минуты до его приезда с работы и наслаждаться каждой секундой. Неповторимо — любить его. Слизывать снежинки с его губ — незабываемо.