Одинокое Рождество

      Волны беспокойно плясали у берега после вчерашнего шторма, гулко разбивались у Белой Скалы, что в южной части острова, а далеко на горизонте ещё виднелись грозовые тучи, но сегодняшний день обещал быть ясным и тёплым.       По узкой тропке между вечнозелёными дубами и редко стоящими высокими соснами неторопливо, даже степенно, шёл человек средних лет, загорелый почти до черноты, в лохмотьях того, что когда-то было матросской рубахой и, скорее всего, куском паруса. В обычный день он бы бесшумно крался или бежал, охотясь на горных коз, но сегодня он шёл медленно, опустив голову, о чём-то сосредоточенно задумавшись.       Наконец из-за густого кустарника показался ряд невысоких холмиков, оставшихся ещё со времён Кидда, и человек, подойдя к ним, остановился и вздохнул. Стащив истрёпанную треуголку, он какое-то время стоял молча. Здесь гул волн был слышен сильнее, чем в его пещере над Пьяной Бухтой, да и птицы не дали бы тишине полностью окутать это маленькое кладбище. — По моим расчётам сегодня Рождество, — наконец заговорил он.       Голос его был хриплый и тихий. — Я пришёл без Библии и без священника… — он виновато вздохнул.       Внизу, у берега, раздался гулкий звук, похожий на выстрел из пушки, но человек даже не повернул головы. Он знал, что это всего лишь большая волна разбилась о камни. — И всё же… Я пришёл сюда, чтобы… — он нахмурился. — Как умею уж… Помолиться.       Он опустился на колени на покрытую мягким ковром прошлогодних иголок землю, пригладил длинные растрёпанные волосы и снова вздохнул.       Свежий, но лёгкий ветер, качая верхушки сосен, доносил ароматы смолы и моря. В прибрежных скалах лениво перекрикивались чайки. Солнечные лучи гладили лицо тёплыми прикосновениями. Тонко и сладко пах незнакомый цветущий кустарник. Это Рождество было таким непохожим на то последнее, что он встречал дома, в маленькой деревеньке в Девоне, которую покинул столько лет назад, что уже и не мог вспомнить. Сегодня с утра там, должно быть, искрящийся иней покрывал крыши и заборы, из каменных труб поднимались струйки дыма, а прихожане маленькой церквушки спешили на службу. Среди них когда-то была и его матушка. В чёрном старом плаще, в лучшем своём чепце с лентой, она наверняка молилась о том, чтобы увидеть сына перед смертью хотя бы ещё раз. В холодном воздухе весело перезванивались колокола, а в церкви монотонно и размеренно пел орган.       Монотонный и размеренный гул волн у Острова Скелета всё так же доносился сквозь беззаботные трели птиц. Из-под закрытых век островитянина покатились две слезы, но он не отёр их. Вместо этого он судорожно сжал пальцы в молитвенном жесте и начал вслух перечислять все свои прегрешения, какие мог вспомнить. Под конец он медленно повернул руки ладонями к себе: — Я убил…       Зажмурившись, он сдавленным голосом, взволнованно и поспешно, принялся молить Всевышнего о милости и прощении хотя бы толики грехов. Сбиваясь, он снова и снова просил дать ему хоть ещё один раз увидеть родные места. В конце концов его голос надломился, и он сдавленно зарыдал, повторяя «Господи, Господи!..».       Солнце серебрило море, проглядывающее сквозь яркую зелень, внизу то и дело вскрикивали морские птицы, и гулкое эхо вторило им.       Наконец всхлипы человека стали реже и глубже и вскоре совсем затихли. Когда его голос зазвучал снова, он был тих, но спокоен и шёл, казалось, от самого сердца. — Прости меня, Господи, и помилуй. Если я только покину этот остров… Клянусь, обещаю, что не возьмусь за старое, хоть бы грозила смерть. Аминь.       Он медленно перекрестился и поднялся на ноги, отряхивая с коленей приставшие иголки.       Весь вчерашний вечер, слушая, как гром сотрясает стены его пещеры, ветер свирепо треплет вековые сосны, а обезумевшие волны вновь и вновь атакуют берег, он пытался подобрать нужные слова и то и дело качал головой, сомневаясь, имеет ли он право просить Бога о чём-то после стольких лет жизни пиратом. Он смотрел на пламя, обвивающее фитилёк в грубой плошке с козьим жиром, то и дело испуганно мечущееся от порывов ветра, доносящихся даже сюда, на то, как темнота подбирается то с одной, то с другой стороны, как из прыгающих по каменным стенам теней то проступают хохочущие лица, то скалятся черепа, и чувствовал себя окружённым отчаянием так же, как этот огонёк был окружён тьмой и бурей, единственный на мили и мили вокруг. И всё же надежда робко пробивалась сквозь отчаяние и самообличение, как маленькое пламя сквозь мрак и ненастье.       Сегодня же солнце светило ласково, и островитянина не покидало какое-то тихое воодушевление.       После молитвы ноги сами привели его к высоченной сосне на плато между верхушками Бизань-мачты. Он сел у её могучего основания в несколько обхватов, сделал пару глотков воды из фляги и какое-то время молча смотрел перед собой, на высушенный солнцем человеческий скелет, белеющий из-под оплетающих его трав. — Здравствуй, Ник. Сегодня Рождество, я так думаю. Я сходил на кладбище, помолился, вспомнил матушку… Помолился и за тебя. Это же не повредит? Не знаю, какую силу имеют мои молитвы, но ты был добр ко мне, а я помню добро.       Коротко прощебетала птица где-то в раскидистой кроне. — Не знаю, слышишь ли ты меня, оттуда… — островитянин провёл кончиками пальцев по плечевой кости скелета. — Думал вот вчера, что уже как два с половиной года я здесь. Один… Эх, Ник, ведь как будто ещё вчера мы с тобой разговаривали.       Он замолчал.       Маленькая юркая ящерка проворно вылезла из глазницы скелета и застыла на гладкой кости. — Если я до сих пор не спятил, то потому, что вспоминал матушку да тебя, думал, что бы ты сказал, держался. А так… Пока не видел ни одного корабля. Охочусь потихоньку на коз, солю мясо, иногда ем ягоды да собираю устриц. Человек, он ведь ко многому может привыкнуть… Вот построил лодку. Вертлявая…       Вздохнув ещё раз, он похлопал скелет по плечу и огляделся вокруг. Здесь было красиво: ракитник, кусты мускатного ореха, дикие цветы… Ящерка, склонив голову, внимательно и без страха смотрела на него. — Порой всё пытаюсь понять, когда же я свернул на кривую дорожку. Когда не ушёл с «Моржа» на Тортуге, сразу после первого плавания с Флинтом? Когда не отговорил тебя от пьяной шутки у дома Кастеров, после смерти моего дяди и твоей ссоры с Бэзилом? Когда начал играть в орлянку на нашем старом кладбище вместо того, чтобы слушать проповедь?.. Ник, Ник, как же я запутался… — островитянин горестно покачал головой, закрыв глаза, и невидимая птичка залилась длинной трелью. — Что ж, у меня ещё осталось кое-какое дельце, да и мозоли от заступа почти прошли. Бенджамин Ганн оказался всё же не так-то прост…       Он осмотрел свои ладони, поднялся на ноги и постоял рядом со скелетом ещё какое-то время. — Заниматься делом куда лучше, чем сидеть сложа руки. В этот сочельник ко мне вдруг пришла надежда… Бог милостив, и следующий год, быть может, принесёт что доброе, — его голос звучал задумчиво, — я приду ещё к тебе посидеть рядом.       Он кивнул, и, не оборачиваясь, пошёл по ему одному приметной тропинке, впервые за долгое время напевая что-то себе под нос.       Ящерка, пригревшаяся на солнце, проводила его взглядом и ещё долго смотрела в заросли мускатного ореха после того, как они сомкнулись за спиной Бена Ганна.