Если бы не аксели

Сейчас Илья уже знает, что ничего не вернуть. Не вернуть пекинскую арену с полупустым амфитеатром маленьких, синих кресел, не вернуть избитый зубцами и изрезанный лезвиями лёд. Не вернуть короткую программу. Не вернуть сорванный сальхов. Единственное чему Илья действительно рад — тому что и боль тоже вернуть нельзя. Этого он и правда не хочет. Но он хочет верить, что вернуть можно аксель. Что однажды он увидит, как Ханю раскроет в полёте крылья и приземлит свой героический прыжок. Он хочет верить. Но с каждым днём становится страшнее, что к тому времени они уже не будут соперниками. Что свой аксель он, Илья, будет прыгать в одиночку. Он боится уснуть сегодня. В последнее время сны приносят лишь тревогу и ужас. Любая мысль, за которую он старается ухватиться лишь бы не спать, приводит его на холодную арену, лёд которой настолько пропитался кровью, что кажется черным. Каждый раз слышит хруст, глухой удар, крик. А следом наступает мёртвая тишина, оборачивающаяся вокруг плотным коконом. Тени сгущаются. Он обнаруживает себя стоящим в середине катка. Тонкие алые струйки текут к его босым ногам. Фантомный холод колет ступни, кровь обжигает. Он смотрит в стеклянные глаза, в болезненном отчаянии устремившиеся в потолок. Ханю его не видит. На самом деле, он не видит ничего. И каждый раз Илья подскакивает от прерывистого, резкого вздоха, с которым Ханю поднимается и заходит на следующую попытку. И каждый раз после пробуждения в ушах стоит громкий, но постепенно утихающий, хруст льда. Илья боится, что сходит с ума. И ещё больше — что то же происходит и с Юзуру. Но иногда… ему кажется, что они оба безумны. Просто Ханю достаточно смел, чтобы бросить вызов смерти. А сам он слишком слаб, чтобы досмотреть свой сон до конца и узнать, что следующий смертоносный аксель — его собственный. Ему действительно стоило бы выспаться. Но вместо этого он открывает запись пекинской произвольной. Трёт вспотевшие ладони друг о друга, прежде чем нажать на «плэй». Молится, чтобы сон не стал реальностью, даже несмотря на то, что знает — всё это лишь в его голове. Юзуру борется, как не боролся бы ни один человек, знающий, что проиграет. Он отдаёт себя каждой секунде, которая (Илья уверен) тупыми иглами впивается в травмированную лодыжку. Взлетает в воздух с невероятной силой и скоростью, скручивается словно торнадо, вытягивается в струнку и на несколько мгновений, растянувшихся для Ильи на целую вечность, устремляется в свободный бесконечный полёт, и магию этого момента не может разрушить даже резкое падение. Юзуру проводит на льду считаные секунды, а, поднявшись, обводит трибуны холодным тяжёлым взглядом, в котором читаются непоколебимые упорство и решительность. Илья сам не знает, зачем ставит видео на паузу и приближает экран. Совершенно иррациональные чувства заставляют его присмотреться к этому взгляду получше. К покрасневшим уголкам чуть сощуренных глаз. К бездонной черноте, которая как магнитом приковывает к себе. Илье кажется, что он видит даже слишком много. Ханю знает: пути назад нет, но и впереди ничего не ждёт… и единственное, что он может сделать, — это выжать максимум из разбитой ноги, не жалея себя ни капли; вывернуть душу наизнанку, даже если это будет стоить ему всех жизненных сил. Он уйдёт проигравшим. Но выступит как победитель. И даже если никто больше не назовёт его олимпийским чемпионом… он будет знать, что отдал всё, что мог, пожертвовал всем, что было… и даже большим. И дело вовсе не в акселе. Дальше Илья не смотрит. Прикрывает глаза и делает несколько глубоких вздохов, чтобы отогнать внезапно выступившие слёзы. И проваливается в темноту. Приходит в себя уже на знакомом катке. Только сейчас здесь чуть светлее — несколько лампочек тускло, но горят. Пар ото льда в их свете становится почти молочным, скрывая за своей завесой бортики. Но всё же Илье удаётся рассмотреть высокую худую фигуру Ханю, медленно плывущую среди клубов тумана. Лезвия тихо шуршат, оставляют тонкие полосы на ледовой крошке. Илья ловит его взгляд — пустой, но будто намекающий на что-то. Зовущий. Он делает несколько движений в направлении постепенно растворяющегося силуэта и вдруг осознаёт, что всё это время не чувствовал привычного холода… опускает взгляд и видит коньки. Его бьёт мелкой дрожью, а грудь обжигает страхом. Юзуру выводит его на середину катка и, остановившись, разворачивается. Илья невольно задерживает дыхание, во все глаза глядя на открывшееся ему зрелище. От мраморно белой кожи Ханю исходит слабое свечение, глазные яблоки полностью затопила чернильная темнота, а губы обветренные и потрескавшиеся, налились вишнёвым цветом. Волосы, спутавшиеся и ссохшиеся от крови, в беспорядке торчат во все стороны, и Илья боится даже представить, что случилось с его затылком. Он с опаской спускается взглядом ниже на пропитавшийся кровью костюм и даже не сразу узнаёт в нём некогда нежно голубую «Рондо». Где-то ткань слиплась, где-то порвалась. Перчатки разодрались полностью, и с кончиков тонких пальцев всё ещё срываются алые капли. Вдруг Юзуру поднимает сильно трясущуюся руку и указывает сломанным пальцем куда-то за спину Ильи. Тот оборачивается и видит то самое место, куда Ханю раз за разом приземлял свой аксель, — темное пятно недалеко от правого бортика, темнее, чем весь остальной лёд. — Теперь твоя очередь, — вместо привычного мягкого голоса звучит режущий уши хрип, Илья даже не сразу разбирает слова, но потом до него доходит весь смысл происходящего. Он осторожно кивает. Юзуру мягко отъезжает в сторону и меркнет, почти растворяясь в окружающей их темноте. Илья остаётся один на один с небольшим пяточком льда и пристальным холодным взглядом Ханю. Делает вдох. Выдох. И готовится зайти на прыжок. Скользить по этому льду непривычно, он словно липнет к лезвиям, и приходится разгоняться сильнее, чтобы не увязнуть в нём как в зыбучих песках. Скорость кажется ему запредельной, но останавливаться уже нельзя, иначе он рискует не проснуться. — Давай, — снова слышится хрип, и Илья чуть тормозит, чтобы зайти на дугу… И вопреки всему прыжок не стоит ему почти никаких усилий — он отрывается ото льда легко, скручивается, моментально группируясь, и летит, считая в голове обороты: 1,5, 2,5, 3,5, 4,5… и врезается коньком в лёд, черные брызги летят во все стороны, он чувствует, что ось ведёт, и безрезультатно пытается ухватиться за воздух… жмурится, готовясь к удару. Но его не происходит. Илья лишь чувствует, как холодные, влажные руки обхватывают его за плечи, и он бьётся затылком о чужой подбородок. И слышит знакомый крик. В ужасе распахивает глаза и пытается разглядеть хоть что-то во внезапно сгустившейся темноте. Он понимает, что произошло, но не может поверить…не хочет верить. Резко вывернувшись из мёртвой хватки, он смотрит на распластанную под ним фигуру Ханю. Грудь еле-еле поднимается, пока на ткани проступают бордовые пятна. Лёд вокруг его головы темнеет, и последнее, что Илья слышит, сказанное тихим свистящим шёпотом: — Теперь он твой…береги его… На короткое мгновение огонёк жизни вспыхивает в его глазах… а потом, как и раньше, взгляд стекленеет. Только на этот раз Илья уверен — навсегда. Он закрывает глаза. А открыв — просыпается. Полный уверенности, что приземлит аксель на первом же старте. Он знает, что уже ничего не вернуть. Не вернуть пекинской произвольной. Не вернуть и аксель, будь он неладен. Но Илья знает и то, что Юзуру сильнее, куда сильнее его. И он справится с чем угодно. И знает, что без него — не было бы никакого четверного акселя. И знает, что, если бы не эти аксели… он никогда не узнал бы, каково это — не бояться смерти.