Выбор

      — Если бы у тебя были варианты, то что бы ты выбрал: влюбиться в меня или какую-нибудь хорошенькую девчонку?       — Что за вопрос такой, Экубо, я же уже влюблен в тебя.       — Нет, ну, — он отворачивается, почесывая затылок, — мало ли, ты бы хотел что-то получше. Что-то менее стремное, с красивым ебалом и желанием поцеловать, а не выблевать содержимое своего желудка.       Теруки перестает читать книгу, удивлённо впиваясь взглядом в чужое лицо, кажется, уже навсегда заимствованное у охранника. Заметно, как Ямочки напрягаются, но стойко продолжают смотреть куда-то в стену.       — Во-первых, — книга с хлопком закрывается, и Экубо вздрагивает, — я ни разу на тебя не блевал, вообще-то. Во-вторых, — речь прерывается. Теруки встает с дивана; раздаются тихие шаги, — я, вроде как, возбужденный пубертатный подросток, и желание поцеловать одного конкретного злого духа у меня присутствует всегда.       Он подходит совсем близко, из-за чего Ямочки просто не могут игнорировать его, все таки поворачиваясь и смотря прямо в лицо Ханадзавы.       — Чё? — ляпают они первое, что приходит в голову.       Теруки укалывает раздражение. Он громко фыркает, качая головой. Поднимает свою руку, держа её в нескольких миллиметрах от скул мужчины. Проходятся мурашки.       Экубо не смеет ничего говорить, терпеливо ожидая продолжения действий.       Теруки принимает это за согласие: ладони — сначала одна, а потом и вторая, включаясь в процесс — опускаются на щёки, очерчивая контур вниз и медленно останавливаются на таких привычных, уже родных красных пятнах.       Ханадзава вновь смотрит на мужчину. Радужка становится шире, словно заволоченная дымкой, а дыхание замирает у обоих.       Приближается. Взгляд с томно опущенными веками следует ниже, прямо на чужие, слегка обветренные губы.       Глаза Ямочек же наоборот распахиваются, когда именно в этот момент Ханадзава сокращает оставшееся между ними расстояние, накрывая экубовский рот своим. Нежно сминает губы под собой; правая рука перемещается на затылок, сжимая черные волосы.       Экубо, словно прорезая тишину острым ножом, неожиданно стонет. Громкий, удивленный и пошлый звук собственного голоса заставляет непривычно залиться краской, делая свои пятна ярче обычного.       Реакция Теруки другая — он расплывается в ласковой улыбке, проникая языком во внутрь. Ямочки неуверенно отмирают, пытаясь ответить: в итоге оба сталкиваются, исследуют друг друга и кусают.       Экубо мог стоять, прижатый у окна вечно, целуясь без разрыва, но Ханадзава, несмотря на всё, обычный человек, нуждающийся в кислороде. Он отрывается, оставляя последний, почти детский поцелуй в губы, прежде чем не сделать шаг назад, довольно складывая руки на груди.       Ямочки четко видят ухмылку на лице парня.       — Скажу Мобу, что злые духи целуются как дети — не поверит, — весело замечает Ханадзава.       Экубо готов задохнуться от возмущения.       — Пацан, не шути так, я делал это, наверное, больше ста лет назад! Где хваленное молодым поколением понимание и терпеливость? — ворчит он.       Теруки хихикает. Они стоят на месте где-то минуту, не говоря ни слова, пока он резко не подытоживает:       — Я всегда буду выбирать первое. Может быть и стремное, но для меня самое красивое, — тянет он, мурлыкая, — так что если в следующий раз спросишь что-то подобное и ужасно глупое , то я вылижу тебя в твоей настоящей форме целиком и полностью, не подавившись.       Последняя фраза звучит шёпотом. Экубо замирает, желая провалиться под землю, и одновременно с этим сгенерировать что-то правда настолько тупое, чтобы Ханадзава прямиком и побыстрее начал воплощать свою угрозу в жизнь.       — Окей, — скалится он, — но для протокола: моё самое чувствительное место — это хвост.