Что вам до моей тяжкой ноши?

Что вам до моей тяжкой ноши? Да и не так уж тяжелы Оковы бренные мои. Так что же, господин хороший? Налейте, что ли, по сто грамм, Чтобы сорвав с руки перчатку, На брудершафт и без остатка… А может водка претит вам? Куда уж там? Москва — не Ницца, А царская — не vin de france. И вот опять играет вальс… Вы знаете, она мне снится. Всё чаще. Вот что меня гложет: В чём замысел? Зачем? На кой? А мне не дорог мой покой. Меня она уж не тревожит. Я встречи с нею не ищу. Да вот бывает лик знакомый Почудится мне на Садовой, И я, застыв, едва дышу. Бывает даже, что нарочно, Иду тем самым переулком, Что выбирала для прогулок Она. И от себя мне тошно. А вам, наверное, смешно? Вы чашу до конца испили: Жену и дочь похоронили. Мне жаловаться вам грешно. И я не смею вновь роптать. Да только, господин хороший, И вы меня простите тоже. Кому ещё мне рассказать? А там, извольте, не болит. Я не ношу её распятье. Лишь изредка моё запястье Как будто от гвоздя свербит. Не то ли чувствовал Христос, Когда Иудой был целован? А я брожу всё по Садовой, Но полно глупостей и слёз! Всё отболело и не вам Меня жалеть, извольте сударь. Давно стих вальс в шумящей вьюге. Налейте снова по сто грамм…