Герда любит Кая

Золотисто-бордовый ковер с длинным ворсом скрадывает мелкие несмелые шаги, хотя Элфи не нужны приглашения. Поколения Фаулов с портретов грозно смотрят на нее глазами мертвых людей, неодобрительно поджав губы и сощурившись, и ей приходится повторить себе дважды: «мертвых» и – всего лишь – «людей»; портрет Артемиса с треснувшей резной рамой прислонен лицом к стене, будто ребенка в наказание поставили в угол (в сущности, он ребенок и есть). Кай не собрал «вечность» – Кай и «смерть» не собрал бы, боги, куда замерзающему мальчишке до настоящих гениев, хоронящих юность в отцовском кабинете, лабиринте подземных шахт и галерей, мертвых ледниках и холме у родового поместья. Совершать преступления следует в декабре – всякое зло просыпается к холодам, ластится к живому теплу чужого пульса, заглядывает в глаза, ища слабину. Может, находит. Магические искры танцуют на рассеченной губе, жгут заалевшие разбитые костяшки, мальчик и фея шьют-латают друг друга сами (золотая монета таблеткой лежит под языком – нет власти большей, чем аурум). Тяжелые черные шторы на окнах в комнате Фаула II плотно закрыты, не пуская внутрь солнце, не пуская в сердце волшебство; Герда любит Кая, Кай любит вьюгу и свои капиталы, не терпя критики и не давая в себе усомниться. Новенькому комплекту майорских желудей суждено остаться в верхнем ящике стола командира Крута, а личному делу капитана Элфи Малой – вернуться в полицейский архив. Рубец на ее указательном пальце очерчен кольцом; через столетие-два он побелеет, но эльфийка всегда будет знать, что он есть – как и его-ее вопрос, звонкой пощечиной висящий в воздухе: «ну что, я прощен (а)?». Бочонки с кока-колой – без трещин-пробоин – черными фрегатами дрейфуют в Кольском заливе.