Я сам разодрал себя в клочья

Всепроникающий шепот Силы убаюкивает и успокаивает, омывая эфирными волнами измученную душу Вейдера: «О чем сожалеешь ты больше всего?» I. В первый раз Энакин убивает Оби-Вана. Голубые клинки их мечей звонко сталкиваются и кажется, что посреди пылающего ада Мустафара они сияют как-то по-особенному холодно. Его резкие движения полны беспощадной жестокости, сила плещется в живом молодом теле и от этого желание прикончить Оби-Вана, лишившего его всего этого, только растет. Каждый вдох обжигает легкие, от каждого шага взметается черная горячая пыль, и он нападает все злее и злее, заставляя своего старого учителя отступать, пока отступать не становится некуда. — Энакин! — зовет Оби-Ван. — Энакин! Но Энакин глух. Ярость кипит в жилах, и он будто снова, как в прОклятом шлеме, видит все красным, когда заносит над Оби-Ваном меч. Росчерк голубого на красном — и тот оседает к ногам Вейдера, и уродливое, почти черное пятно крови расползается от плеча через грудь и к сердцу. Энакин стоит недвижно и хладнокровно смотрит сверху вниз. Он видит, как перекошенное болью лицо медленно расслабляется, а грозовую синь глаз вытесняет безжизненная серость. Он ждет предсмертного слова, последней насмешки, последней колкости, слетевшей бы с острого, как бритва, языка. Что-то глубоко-глубоко внутри черного, покрытого патиной сердца Вейдера корчится в муках от невыразимого словами чувства потери и жаждет умереть вслед за учителем. Но ни одно слово не прерывает хриплого угасающего дыхания. Тишина звенит перезвоном, отражается эхом от каждого атома и оседает в ушах Энакина.                                                                               ~~ Вейдер возвращается в настоящее. Тело его здорово, а гладкая кожа никогда не знала огня. Он снимает шлем и вдыхает полной грудью. Очищенный прохладный воздух оседает на корне языка успокоением и сладостью. Падме все так же мертва, а судьба ребенка неизвестна. Даже Палпатин мертв уже несколько лет, быстро и безжалостно убитый собственным учеником: молодым, сильным и потому очень скоро превзошедшим его. Чудовищная металлическая планета бороздит галактику, а Вейдер восседает на троне. Новый император Галактики, последний владыка-ситх, он могущественен, неприкосновенен и навеки одинок. Даже призрака Оби-Вана не является ему во снах. II. Энакин спасает Падме. Когда его нога ступает на землю Мустафара, отряд клонов уже забрал ту с Корусанта и спрятал подальше от Палпатина. Сразу после Мустафара, когда адреналин еще плещется в крови, а непослушные волосы слеплены потом и пеплом, он возвращается к жене. Она зла и взволнована, а еще глубоко беременна, но, черт побери, жива. — Оби-Ван был прав, — говорит она срывающимся голосом. — Ты изменился. — Слышать не хочу ничего больше про Оби-Вана, — холодно отвечает Энакин, и лицо Падме перекашивает. Ее плечи трясутся, она рыдает уже в открытую — но он и тогда находит ее до боли прекрасной. — Ты сделал выбор, который я не могу принять! Ты разбиваешь мне сердце! Энакин стискивает зубы в попытках отогнать волну знакомой ярости, сжимающей сердце от такого предательства. Как может Падме — его любовь, его законная жена! — бросить его так просто после всего сделанного им, чтобы защитить ее и их ребенка?! Энакин уходит, не проронив больше ни слова. Он страшится того, что может натворить в таком состоянии, и изо всех сил заталкивает ярость внутрь. Добравшись наконец до зала для спаррингов, он больше не сдерживает себя. Он кричит, сбивая кулаки в кровь. Что-то темное врывается в его сердце, безжалостно вскрывает все страхи и заполняет льдом.                                                                         ~~ Следующие несколько недель Энакин ходит за Падме по пятам, сдувает пылинки и кормит лучшими деликатесами в Галактике. Он притаскивает диадему чистейшего малибского золота, драгоценные камни, родившиеся от взрывов звезд, тончайшие шелка знаменитых лаашианских шелкопрядов. Он сулит богатство и процветание набуанцам, а ей самой — вечную славу и почитание. Он готов сделать для нее все, что в его силах, исполнить любой каприз. Он едва удерживает себя от того, чтобы упасть жене в ноги и молить о прощении. — Падме, — шепчет он, перебирая темные гладкие локоны, — вернем все как прежде, пожалуйста, Падме. Она резковато отстраняется, стоит Энакину задеть голую кожу. Ее лицо выражает бесстрастие, но челюсти сжаты так, будто еще немного — и от зубов останутся одни крошки. Во взгляде горит нескрываемая ненависть, и бессилие растекается по венам Энакина жидким азотом. — Уходи, — шепчет Падме, ровно как и вчера, и все дни до этого. Энакин напрягается всем телом, поджимает губы и подчиняется, не проронив ни звука.                                                                         ~~ — Физически она совершенно здорова. Но мы все равно теряем ее. Мы не знаем, отчего. — Она умирает? — болезненный укол страха. — Очевидно, да, — отвечает дроид беспристрастно. — Она просто не хочет жить. Гнев моментально овладевает Энакином, и он невидяще таращится в белую стену, отделяющую его от умирающей жены. — Почему? — требовательно спрашивает он, сжимая кулаки. — Мы не знаем, но если действовать быстро, то детей мы успеем спасти. — Детей?.. — горло вдруг словно сжимает неведомая сила, он резко оборачивается к дроиду, но того уже нет. Много часов спустя дроид возвращается, бережно держа в металлических руках два свертка. Лея ерзает, хнычет и срывается на плач (огромные карие глаза — глаза Падме — блестят на сморщенном личике); Люк спокоен и любопытен. Не сразу Энакин понимает, чьи глаза он видит на его лице — но ошибки быть не может. Голубые, сияющие и чистые, как небо Татуина, они напоминают ему глаза человека, с которым когда-то он был знаком. Того самого, который умер на Мустафаре вместе со своим учителем. III. Энакин выбирает Оби-Вана. Он летит по безмолвным коридорам Храма, ощущая, как каждый шаг эхом отдается в голове. Слова канцлера ввинчиваются в мозг, перекатываются там, смеются над ним, заставляя черного дракона шевелиться в груди, пробуждая страхи и вину. Возможно, все сводится к тому, что ты любишь Оби-Вана куда больше, чем жену, мой мальчик. Годы, жизни назад Энакин выбрал Падме. Но сейчас, в этот самый момент он больше не уверен в том, что повторит свой выбор. Он не отречется от Оби-Вана еще раз, пусть даже в таком случае его возлюбленная умрет. Совет в полном составе сидит в зале, отгороженный от мира толстыми, непробиваемыми стенами. Сейчас там решается вопрос о том, чтобы дать Энакину место в совете: Палпатин уже успел походатайствовать. Его на заседание даже не позвали, и ощущение пренебрежения к нему оседает на корне языка чем-то горьковатым — но он тотчас напоминает себе, что к делу это не имеет отношения. Он грубовато отпихивает юнлинга, путающегося под ногами, чуть не вышибает дверь в зал и под пораженными взглядами членов совета выговаривает ясно и четко: — Канцлер — владыка-ситх! В его голосе ни тени сомнения.                                                                         ~~ Энакин сражается бок о бок с бывшим учителем. Движения слажены, отработаны в сотне поединков и дополняют друг друга лучше, чем идеально. Энакин атакует первым, как он делает всегда, обрушивает на противника град ударов и выпадов, оттесняет его и заставляет тратить все силы на одну лишь защиту, двигается порывисто и легко. Оби-Ван держится чуть позади, прикрывая Энакина, когда тот в порыве страсти забывает о хрупкости человеческого тела; движения его выдержаны и продуманы. Энакин считает, что Оби-Ван прекрасен в своем спокойствии. Они — мощь, с которой приходится считаться, герои без страха и упрека, идеальная команда. Слухи о них гуляют по всей Галактике. Они не могут проиграть — только не тогда, когда сражаются бок о бок, а Сила переливается вокруг них и заставляет связь почти вибрировать, а души — ощущаться единым целым. Но они допускают ошибку. Всего одну, крошечную промашку — и Энакин падает, пораженный молнией Силы. Он корчится на покрытом мягкими коврами полу канцлерского кабинета, ненавидя в этот момент и его, и себя, глупого мальчишку, годами добровольно приходившего в роскошную ловушку и как на духу выкладывавшего все свои секреты. Энакин зажмуривает глаза, стараясь не дать сожалениям запятнать светлое чувство надежды. В этот раз все будет по-другому. Он все исправит. На его стороне Оби-Ван. Парализованный болью, не в силах вскочить и вернуться к бою сейчас же, он может только лежать — раскинувшийся, уязвимый — и наблюдать мутным взглядом, как Оби-Ван теперь сражается с ситхом один. Широкий замах — и Оби-Ван оказывается открыт слева. Будь Энакин рядом — никаких сомнений, он защитил бы, прикрыл. Но вместо этого он бесполезным мешком валяется на полу и словно в замедленной съемке наблюдает, как алый росчерк проходит сквозь тело Оби-Вана. — НЕТ! Знакомая тьма заполняет сердце в секунду, когда учитель валится к ногам Палпатина. Она же помогает ему поднять себя на ноги, и он нападает. В этот раз никакого благородства, никаких правил, только сырая Сила и чистейшая ненависть. Один, два, три удара — Темный владыка разоружен. Посеревшее, сморщенное, изуродованное тело у его ног. — Н-нет, не убивай меня. Я выучу тебя, юный Скайуокер. Позволь гневу вырваться, и ты… Энакин набирает воздуха в грудь и закрывает глаза. Наступает тишина. Он бросается к Оби-Вану — и снова то, чем всегда все заканчивается: он склоняется над телом своего умирающего учителя. В этот раз, правда, он стоит на коленях, полный горя и слез. — Ты будешь в порядке, — голос-предатель дрожит, а горячие слезы бегут по щекам, но он даже не чувствует. — Продержись немного, помощь скоро прибудет. Все будет хорошо. Оби-Ван медленно моргает, не сводя с него глаз. Он кладет ослабевшую руку на щеку Энакина, стирает большим пальцем слезу, выкатившуюся из-под ресниц. Это последнее, что он делает. — Ты молодец, Энакин, — голубые глаза неумолимо тускнеют, но улыбка на лице безмятежна. — Я тобой горжусь.                                                                         ~~ Энакин возвращается в статусе героя, но покидает Орден сразу же. Падме жива и здорова, и вскоре у них рождается замечательная двойня — Люк и Лея Скайуокер. Они селятся на Набу, где среди пышных садов и под вечным ласковым солнцем, в благословенным мире и покое растят своих детей. Лея растет упрямой и энергичной. Темные волосы и глаза она наследует от матери, а вот от отца ей достается порывистость, манера вечно совать свой нос, куда не надо, и упрямый интерес ко всему на свете. Люк, между тем, светловолос и невыносимо голубоглаз, как сам Энакин в детстве. Как мама, он исключительно мягок и уравновешен. Определенно, он вырастет куда лучшим человеком, чем его отец мог когда-нибудь стать. Оба ребенка чувствительны к Силе. В обоих Энакин души не чает. Так проходит пять счастливых лет, не омраченных ничем во всей Галактике, и только несколько дней в году, в сезон празднеств в честь Новой Республики, семья знает, Энакина лучше не трогать. В такие дни он замыкается в себе, намертво запирается в комнате в компании кореллианского рома, и что он там делает — никто не спрашивает. Оби-Ван бы гордился, говорит Энакин сам себе. Оби-Ван мертв, обрушивается оглушительная правда. Он швыряет бутылку с остатками рома о стену, и она разбивается, оставляя уродливое расползающееся пятно. Рваный вой смертельно раненного зверя вырывается из горла Энакина и исчезает в звенящей, переливающейся, смеющейся над ним тишине. Даже в той жизни, где он счастлив, умиротворен и окружен заботой любящей жены и прекрасных детей, он не может найти покоя, если Оби-Ван мертв. IV. Энакин возвращается в раздрае и гневе. Он мчится по коридору республиканского крейсера, а в голове всего одна мысль, одна цель. Дверь бесшумно отъезжает, и он врывается в каюту Оби-Вана, не проронив ни слова. — Энакин… Вопрос повисает в воздухе, так и не прозвучав: Энакин сокращает расстояние и накрывает губы Оби-Вана своими, прижимая его всем телом к дюрастиловой стене. Оби-Ван ерзает и пытается выдраться, шокированный, серо-голубые глаза смотрят недоверчиво, и вопрос застревает на вдохе, когда Энакин отстраняется и мягко облизывает губы. Энакин прекрасно знает, что хочет сказать Оби-Ван — у него были целые жизни, чтобы как следует изучить его. Да-да, Энакин — его бывший падаван, и шестнадцать лет разницы — совсем не шутки; и Совет пусть и не требует строгого целибата, но категорически не одобрит подобное моральное разложение — особенно, когда речь идет о новоиспеченном Магистре, на которого полагается равняться юным джедаям… И это не говоря о главном — о привязанностях. Сейчас Энакина почти физически подташнивает от лицемерия и претенциозной напыщенности членов Совета. Они рискуют жизнями друг ради друга снова и снова, каждый из них готов пойти на сделку с совестью — на что угодно. Ученическая связь между ними оборвалась, когда Оби-Ван отсек Энакину падаванскую косичку, но на ее месте родилось нечто гораздо, гораздо большее. Нечто, что никогда не сравнится ни с братскими узами, ни с любовной страстью. Нечто, у чего нет даже названия. Они уже связаны друг с другом, готов ли Оби-Ван признать это, или нет. Ничего не изменится, если к бесконечному списку их прегрешений добавится еще один пункт. Оби-Ван тоже хочет его. Энакин почти не сомневается: он помнит все те взгляды, которые во время спаррингов Оби-Ван задерживал на нем чуть дольше необходимого. Помнит слабый румянец, неизменно проступавший на его щеках, когда Энакину вздумывалось склониться низко-низко и прошептать на ухо что-нибудь, что вполне можно было сказать вслух. Даже сейчас, когда он без особого успеха пытается делать вид, что сопротивляется поцелую, Энакин чувствует его горячее возбуждение. Он вклинивается бедром между его ног, и ловит пораженный вздох. Чему ты удивлен, Оби-Ван? Из всего спектра эмоций ты не способен скрыть за маской невозмутимости лишь жгучее желание. Энакин берет его — жестко, голодно, жадно и собственнически. Никакой нежности в его жестах — лишь желание овладеть, заявить о своих правах и никогда больше не терять. Грубые, быстрые толчки, пальцы на бедрах — до синяков, и зубы, сомкнувшиеся на плече во время оргазма. Он валится на Оби-Вана, в момент ослабев и растеряв всю напористость, вжимается носом в шею и вдыхает пьянящий запах. Лишь теперь приходит в голову ленивая, запоздалая мысль о том, что, наверное, следовало и на подготовку времени потратить чуть больше, и смазку найти получше, чем слюна и их общее предсемя. — Энакин. Ох, Энакин, — бормочет Оби-Ван мягким ласкающим тоном. Потрясающий контраст. Энакин обхватывает рукой его член и задает прежний ритм. Оби-Ван кончает очень скоро, и по их связи разливается волна блаженства такой силы, что Энакин кончает вслед за ним второй раз. Кажется, из тела вдруг исчезли все кости. Он никогда больше не сможет пошевелиться. Кое-как он устраивается в теплых объятьях, сердцебиение потихоньку замедляется, а веки тяжелеют. — Я люблю тебя, Оби-Ван, — признается он темноте. По связи прокатывается легкая рябь.                                                                         ~~ Оби-Ван переходит на Темную сторону. Сила, неужели и правда?.. — Бесполезно! — кричит Эйла Секура в поврежденный комлинк. — Он обвел нас вокруг пальца. Выходы в оцеплении, а мы… Вызов внезапно с шипением обрывается. Монументальная тишина заливает зал Совета; Энакин ерзает, пустота в соседнем кресле отвлекает, но он старается не обращать на нее внимания. Первым заговаривает Мейс Винду. — Ближе всего сейчас магистр Биллаба и падаван Дум, но у них задание на Умбаре. Йода сжимает губы в тонкую полоску. — Заняты из нас многие, но отправить с миссией кого-то должны мы. — В таком случае пошлите меня, — почти выкрикивает Энакин, приковывая к себе всеобщее внимание. Неподобающее магистру поведение, звучит в голове голосом Учителя. Вот только Учителя больше нет. — Я не согласен и дальше оставаться к Храме. Мы теряем джедаев направо и налево. — Учителя твоего Тьма извратила, — голос Йоды все так же раздражающе спокоен, словно его совсем не трогает вспышка Энакина. — Какого ты знал, нет теперь человека. Твои суждения страх диктует. На миссию эту нельзя тебе. — Я могу вернуть его, — настаивает Энакин. Он чувствует, как проклятая тьма сворачивается в груди, но голос его тверд. Все бесполезно. Он понимает это далеко не сразу: перед этим изматывает Совету все нервы, добивается все-таки от Винду отправки с миссией на Дантуин и месяцами носится по засушливой саванне, которую представляет из себя планета. Ему кажется, будто он гонится за призраками. Каждый раз он опаздывает на несколько мгновений и застает только дразнящий след Оби-Вана в Силе. И руины. Руины, руины, руины. Вот тогда и становится понятно: увы. Все бесполезно. Оби-Ван умен, искусен и больше не скован постулатами Кодекса и морали. Энакин видит, что джедаи и правда недооценивали его изобретательность и мощь, пока он не перешел на Темную сторону. Республика теряет влияние на планетах Внешнего кольца — ровно также, как и в ключевых системах. Не даром Оби-Ван был известен как Переговорщик. Война уродливым нефтяным пятном расползается по землям, небесам и океанам, но сейчас это не забота Энакина. Его задача — вернуть Оби-Вана целым, невредимым и вменяемым, а до тех пор Галактика подождет. Минует еще один месяц, когда сигнал бедствия с Корусанта заставляет Энакина бросить все и поспешить в Храм. Он уже знает, что там найдет, и все же ужас овладевает им, когда он видит перед собой бесчисленные трупы джедаев — молодых и старых, новоиспеченных и опытных. Он пробирается в закрытый архив, переступая через тела, поднимается по лестнице (сердце бьется в ушах, а к горлу то и дело подкатывает) — и находит там Йоду, вмиг постаревшего еще лет на сто, сгорбленного и скорбного. Он смотрит в голокрон, и Энакин не хочет знать, что он там видит. — Магистр, — шепчет он, ощущая чужое страдание даже сквозь все щиты. — Я должен знать. Йода печально качает головой. — Если посмотришь записи, только боль найдешь ты.                                                                         ~~ Если судьба — вода, а каждое наше действие — лишь рябь на ее поверхности, размышляет Энакин, то, вероятно, цепочки событий, каждый раз приводящие на Мустафар — это бурные реки. Он обегает взглядом темную фигуру Оби-Вана: плащ, капюшон, из-под которого сверкают омерзительным золотом некогда ясные, чистые, голубые глаза. Вина. Оби-Ваном всегда управляло чувство вины. За смерть Квай-Гона, за свою месть Дарту Молу — и за падение Энакина, пусть и не в этой жизни. Но и теперь Энакин сумел дать ему новый повод чувствовать себя виноватым. Той ночью Оби-Ван сомневался. Несвойственные ему нервозность и страх чего-то разливались по связи. — Мы не можем, Энакин. Слишком опасно: мы джедаи, и такого рода… — Такого рода — что? — огрызнулся Энакин. — …привязанность, — напряженно. — Она приведет к самому дурному. Я не могу дольше оставаться с тобой в этих отношениях — пусть и хотел бы. Сердце Энакина сжалось, желудок скрутило спазмом, а гнев почти подавил чувство безысходности. — Почему? — Джедаи должны избавляться от привязанностей. — Почему бы тебе не избавиться, — повысил голос Энакин, — от привязанности к этому ханжескому, лицемерному, самоистязательному кодексу? Чего он поможет добиться? Не полюбишь — не потеряешь, так что ли? Но ради чего? Оби-Ван посмотрел озадаченно и будто бы даже потрясенно. — Мы принесли клятвы. — И нарушили их уже давным-давно, — Энакин возмущенно взмахнул дюрастиловой рукой. — Ты привел меня в Храм, ты учил меня, любил меня, в конце концов! Это твоя вина, что и я люблю тебя в ответ! Я такой, какой есть — и это полностью твоих рук дело. Так что не думай, что можешь вот так просто погнать меня в шею и думать, что это магически решит все проблемы. Ты сколько угодно можешь быть образцовым джедаем — но умрешь никем не любимый и забытый всеми. Этого ты желаешь? Этого ты желаешь для меня? Оби-Ван был бледен и даже не скрывал боль, проявившуюся на лице. Он непроизвольно шагнул назад. Только теперь Энакин обуздал, наконец, обуревавший его гнев — и сразу на него обрушилась тяжелая чужая печаль. Отчего-то почудилось, что именно в этот момент их связь вдруг стала поистине неразрывной. Страх закопошился в груди, когда Энакин подумал, что Оби-Ван совершенно точно почувствовал по ней темное нечто, вырвавшееся у него из-под контроля. Он молча проводил глазами Оби-Вана, обошедшего его, без сил упавшего в кресло и прикрывшего глаза рукой. Щеки его мокро заблестели. Принесенные позже не раз и не два извинения так до конца и не смогли стереть сказанного в тот вечер. И вот они здесь, на Мустафаре, по разные стороны пропасти, на дне которой кипит алый ад. Думал ли Оби-Ван, что темная сторона позволит ему забыть любую вину?.. Как бы то ни было, сейчас Энакину кажется, что все равно никакая вина Оби-Вана, даже собранная по всем его жизням, не сравнится с той, которую несет на плечах он сам. — Присоединяйся ко мне, Энакин, — кричит Оби-Ван. — На Темной стороне мы сможем быть вместе! — Нет! — кричит Энакин в ответ, душа в клочья. — Тьма пожирает все. Я знаю это, Оби-Ван. Я знаю. Гнев искажает прекрасные черты, и это почти оскорбление памяти о светлом человеке, каким когда-то был Оби-Ван. — Если ты не со мной, то ты враг мне! Они сражаются — история завершает еще один виток — и только один выйдет из этого боя победителем. Энакин бессильно смотрит, не в силах оторваться, на лежащего у его ног Оби-Вана — охваченного ненавистью и болью, почти зубами вгрызающегося в горячий черный песок. Лава подбирается все с той же неумолимостью, что и две, и три жизни назад. Наконец мантия занимается огнем. Боль, невыносимая ужасающая боль цветет в душе Энакина от понимания, что Оби-Ван пал из-за его бесконечных ошибок, совершенных в эгоистичных порывах. Он стоит бездвижной статуей, не в силах осознать в полной мере, как же так вышло, что человека, которого любил до самоотречения, он уничтожил своими руками. — Ненавижу! — кричит Оби-Ван, когда тошнотворный запах горелой плоти уже забивается в ноздри. Энакин решает, что это худшая его жизнь. V. Энакин спасает мать. Только они прибывают на Корусант, как он бросает все, оставляя Оби-Вана разбираться с отчетами самостоятельно, и срывается. Знакомства с Падме не состоится вообще. Он сажает крошечный истребитель среди песков Татуина и без труда отыскивает влагодобывающую ферму, а там и Клигга Ларса, и отряд, уже готовый выдвигаться на поиски Шми. — Меня зовут Энакин Скайуокер, я сын Шми, — объявляет он во всеуслышание и неловко спотыкается. — Я отправляюсь с вами! У таскенов ни единого шанса. Перебивать всех от мала до велика Энакин больше не собирается — но каждый, кто осмеливается встать у него на пути, с жизнью может распрощаться. Отряд в полном составе остается живым и здоровым, а Клигг — при обеих ногах. Шми обнаруживается в ветхой хижинке: растрепанная, в истерзанном платье, с ссадиной на губе и наливающимся синяком на скуле, напуганная — но вполне живая. Энакин падает на колени, освобождает ее от пут и, не выдержав, крепко обнимает. Шми неверяще вздыхает и смеется. — Эни! О, Эни… Это правда ты? — Я здесь, мам, я с тобой, — откликается он, все обнимая ее хрупкое тело. — Ты в безопасности. — Каким ты стал… Как ты вырос! — то ли улыбается, то ли плачет. — Я так горжусь тобой, Эни. Энакин с трудом проглатывает ком в горле и только крепче прижимается к ее груди. Совсем как в детстве. — Люблю тебя, мам, — он шмыгает носом. — Я так скучал.                                                                         ~~ Охваченный возбуждением, Энакин не замечает, как получает под ребро таскенским клинком. Рана совсем небольшая — царапина, да и только — но крови он теряет неожиданно много. Татуинский вездесущий песок и пыль забиваются в рану, провоцируя загноение, а начинающуюся лихорадку делает неизбежной палящее солнце, сопровождающее их весь обратный путь. Энакин теряет сознание всего через час после возвращения. Первая, кого он видит, когда сознание возвращается к нему — Беру, невеста Оуэна. Она как раз меняет повязки. — Мама, — произносит он непривычным хриплым голосом и подскакивает. — Где мама? Она в порядке? — Шми с Клиггом, они работают, — успокаивает его Беру, сильными руками укладывая обратно на койку. — Нет повода для беспокойства. Она совсем здорова. Долго и пристально он изучает ее лицо, и наконец успокаивается, расслабляясь. — Что произошло? — Солнечный удар, нехорошая инфекция, отсутствие лекарств, — пожимает плечами Беру. — Тебя лихорадило, ты бредил. Сейчас худшее позади, ты идешь на поправку, но до полного восстановления еще нужно время. — Время, — тупо повторяет он. Паника вдруг охватывает его. — Сколько времени прошло с нашего возвращения? — Две недели. — Две недели?! Его подкидывает над постелью, одеяло съезжает на пол, он опрокидывает тазик с водой, стоящий подле кровати, и, пошатываясь, кое-как пробирается на кухню. Протесты Беру он не просто игнорирует — он их не слышит. Да где же комлинк, ему нужно узнать… Покушение на Падме состоялось. Она убита в собственной квартире на Корусанте. Оби-Ван погиб на Рилоте. Тело нашли только вчера изуродованным до неузнаваемости на бывшей базе сепаратистов. Он пытался связаться с Энакином, но ответа не дождался. Вечереет. Энакин берет меч, выходит из дому и идет по остывающему песку на встречу двум кровавым солнцам. Идет долго, бесцельно, рассеянно прислушиваясь к случайным шумам в тишине. Он останавливается, когда вокруг до горизонта простирается только песок. Включает меч. Резким движением отсекает косичку и бросает под ноги. Десять лет — долгий срок. Она успела отрасти действительно длинной. До Корусанта — световые годы и, сказать по правде, он не чувствует себя в праве возвращаться в Храм. Он долго смотрит, как закатывается за горизонт сначала одно, а за ним и второе солнце, позволяя тьме опуститься на пустыню.                                                                         ~~ Ситхи побеждают. Галактика разваливается на части. Пять лет спустя Палпатин находит Энакина в глуши, потерявшего цель и волю к жизни, сломленного и несчастного. Император переступает порог крошечной хижины и протягивает морщинистую серую руку. — Ты силен и наделен невероятной мощью. Страх, ненависть, гнев, отчаянье — ты можешь переплавить их в чистую силу. Я покажу, как. Энакин смеется: маниакально, истерично, страшно. Опаска и недоумение искажают из без того отвратительные черты императора, и Энакин смеется того громче. — Присоединись ко мне, стань моим учеником, и мы вместе будет править Галактикой. Энакин плюет на подол императорской мантии. VI. В последний раз Энакин возвращается совсем ребенком. В день, когда в Мос-Эспа должен явиться Квай-Гон, он сбегает из лавки Уотто и прячется среди гор товара на складах. Он даже предусмотрительно берет перекусить, поскольку вылезать из своего укрытия не собирается до самого заката. Так Энакин и лежит, свернувшись калачиком и пытаясь сделаться как можно незаметнее, пока сначала не становится совсем темно, а еще через несколько часов не занимается рассвет. Уотто совершенно взбешен, понимает Энакин, стоит ему только переступить порог лавки. — Ну и где ты шлялся, мальчишка?! — трясет тот его за плечи. — Думал, сумеешь сбежать? — Никуда я не сбегал! — протестует Энакин. — Да и какая разница, где я был вчера, если сейчас я здесь? Уотто тянется к попавшемуся под руку обрезку кожи с явным намереньем отхлестать им Энакина, и тот втягивает голову в плечи и зажмуривается, готовясь к удару. Но ничего не происходит. Дверь скрипит — кто-то входит в лавку, и Уотто спешит сделать вид, что ничего особенного не происходит. — Сюда вчера заходил мой учитель, — доносится до ушей Энакина, сказанное знакомым мелодичным голосом с корусантским выговором. — Он интересовался генератором гиперпривода Т-14. — Не принимаю Республиканские кредиты, — цедит Уотто неприязненно. — Мне это прекрасно известно. Но теперь у нас есть кое-то более материальное, как ты и требовал, и я… Энакин стоит, все так же опустив голову, и только уловив странную паузу, решается поднять глаза. Тотчас же его взгляд сталкивается с задумчивым взглядом Оби-Вана — еще совсем юного, не отрезавшего падаванскую косичку и не отрастившего бороду. Энакину кажется, что тот потерял дар речи. Оби-Ван до боли знакомо хмурит брови и разглядывает его так, словно пытается вспомнить, почему же черты кажутся ему знакомыми. Энакина вдруг прошибает такой паникой, что он начинает бешено рваться из крепкой хватки Уотто, сам не зная, чем ему это поможет. — Да что на тебя сегодня нашло? — теперь Уотто скорее удивлен, чем зол. — Отпусти его, — приказывает Оби-Ван, и медленно протягивает руку. Энакин кричит и бьется, как загнанный в угол зверь, пока его нынешний хозяин и бывший учитель не отпускают его оба. Пошатываясь и спотыкаясь, он сбегает и еле удерживается от того, чтобы хлопнуть дверью. С каждым шагом злобное стрекотание Уотто слышно все хуже. Он переходит на бег, не обращая внимания на ругань посетителей рынка, которых он расталкивает; слезы текут по вечно обгоревшим на солнце щекам, а перед глазами стоит образ растерянного и смущенного Оби-Вана. Через два дня Уотто сдается и продает генератор, и корабль джедаев покидает негостеприимный Татуин. Ни о каких Избранных на борту даже не помышляют.                                                                         ~~ Энакин больше не джедай, но Сила все еще с ним. Она мягко направляет его на распутьях, нашептывает верные решения, предупреждает об опасности и делает реакции молниеносными. Со стороны, наверно, кажется, что Энакин удачлив до странности. В тот же год он становится первым человеком, выигравшим Бунта Ив, и заработанных кредитов с лихвой хватает, чтобы выкупить из рабства их с матерью обоих. По началу жизнь на свободе легкостью не отличается. Шми кое-как находит работенку в местной кантине, а Энакин целыми днями шатается по рынку, предлагая свои услуги механика. Долго бы они так не протянули, но на счастье в один прекрасный день в кантину заявляется владелец влагодобывающей фермы, Клигг Ларс, и замечает Шми. Сраженный стрелой любви, той же ночью он делает ей предложение. Они переезжают в дом Ларса, и Энакин сам себе поражается в глубине души — настолько его радует наличие своей собственной отдельной комнаты. Конечно, приходится делить ее со сводным братом Оуэном, но это сущий пустяк, на который легко закрыть глаза. Энакин растет высоким и сильным, и связь с Силой с годами тоже лишь растет и крепнет. Даже самые безнадежно потрепанные корабли поддаются его умелым рукам, и нужды он не знает давно. Умелый механик и блестящий пилот, в девятнадцать он прибивается к компании авантюристов, пролетом оказавшихся на Татуине, и улетает с ними. И когда все-таки наступает развязка в войне с сепаратистами, Энакин совсем не в центре событий. Он сидит на неустойчивом табурете в Силой забытой кореллианской кантине, едва притронувшись к напитку, и вместе со всеми неотрывно следит за трансляцией решающего сражения на Корусанте. Сердце бьется в горле, но он этого даже не замечает. Наконец, кантина взрывается оглушительными восторгами. — Сепаратисты сдались! — Республика победила! — Войне конец, слышите? Войне — конец!                                                                         ~~ На Корусанте парад победы. Головещание передает каждый его момент, и Энакин смотрит не отрываясь. Он видит, как Падме выходит из набуанского крейсера, вся в бархате и серебре и с изящно собранными волосами. Под локоть ее придерживает муж — недавно избранный сенатор от Тариса, а за другую руку держится трехлетняя дочь. Крупным планом показывают ее сияющее ослепительной улыбкой лицо, а через мгновение камера сдвигается и в кадр попадает еще небольшой, но уже заметный живот. Что-то корчится и умирает где-то в глубине души Энакина — он осознает, что в этой жизни их прекрасных детей никогда уже на свет не появится — но он продолжает улыбаться. Падме он всегда желал только счастья. Оби-Ван удостаивается медали за храбрость. Энакин не знает всех подробностей, но почему-то уверен, что решающим в этой битве стал именно его дерзкий план, позволивший проникнуть джедаям на корабль сепаратистов и раскрыть Палпатина как ситха и идейного вдохновителя раскола. Энакин наблюдает, как тот, одетый в праздничную белую тунику, подходит и уважительно кланяется сенатору Падме, улыбаясь открыто и просто. История сохранит имя Оби-Вана Кеноби как храброго воина, прозорливого стратега, благородного магистра и единственного джедая тысячелетия, сумевшего победить двух владык-ситхов. Кто-то находит загадкой, почему столь искушенный в мастерстве джедай раз за разом отказывается взять ученика, но Энакину кажется это вселеленски справедливым. У Оби-Вана не бывать другому падавану, так же как у Энакина — другому учителю. Как бы твердо ни было благое намерение Энакина за несколько парсеков облетать Корусант, Альдераан, Набу и все остальные системы, воскрешающие в памяти болезненные воспоминания из прошлых жизней, судьба распоряжается иначе. Его спидер ломается где-то на Беспине, вынуждая свернуть на обочину и остановиться. — Да чтоб тебя, — ругается он себе под нос, осматривая пробитую трубу, из которой вырывается черный едкий дым. Починить не выйдет, придется искать замену генератору. Тяжело вздохнув, Энакин распрямляется и разминает поясницу, обдумывая дальнейшие действия. Что ж, говорит он себе, по крайней мере это оживленный Беспин, а не богом забытая негостеприимная планетка навроде Татуина. Знакомое колебание пробегает по Силе, он поднимает глаза — и его взгляд тут же безошибочно находит другой, как находят друг друга полюса магнита. Оби-Ван стоит на той стороне улицы, застыв среди оживленной толпы изваянием, и Энакин почти физически ощущает какофонию его эмоций, еле прикрытую вуалью зыбкого спокойствия. Его чуть не сносит пронесшийся мимо родианец, и он наконец отмирает. С нарастающей паникой Энакин наблюдает, как Оби-Ван пробирается к нему сквозь толпу. Мысли мечутся в голове, он серьезно обдумывает вариант просто сбежать — посреди шумного города затеряться будет нетрудно, но что-то удерживает его на месте. В груди снова бьется много лет и жизней назад забытая надежда, и вместе с ней животный страх. Оби-Ван уже достаточно близко, чтобы Энакин мог распознать с Силе отражения его эмоций — легкой неловкости, интереса, волнения. Узнавания. Пожалуйста, взывает Энакин к неизвестным силам, по-детски зажмурив глаза, добра от этого не будет. Галактика снова развалится. Пожалуйста, пожалуйста, уходи. Его щеки касаются твердые пальцы, и следом — теплая мозолистая ладонь. Дыхание перехватывает, и горячие слезы вдруг рвутся из-под ресниц. Он чувствует, как большой палец касается уголка глаза, стирая горячую влагу. — Оби-Ван, — хрипло произносит Энакин. Сердце рвется из груди, тело бьется в лихорадке, а щеки заливает стыдом, но он все же решается открыть глаза. Все размыто из-за слез, но он четко видит, как Оби-Ван улыбается. — Я скучал по тебе, мой друг.                                                                         ~~ Говорят, что даже такая мелочь, как взмах крыла бабочки, может в конце концов стать причиной тайфуна на другом конце света. — Теория Хаоса