Вещица

      Он — сломанный аппарат, который пора выкинуть в море (и плевать на экосистему, кому какое дело до неё?) и за который всему Ревашолю должно быть стыдно. Но Ким так не считал.       Гарри был сильнее любого разъяренного медведя, чувствовал других людей так, что готов был расплакаться в любой момент, чётче других видел едва заметное, едва заметные следы преступника. Он неловко танцует диско и напевает мелодии, посвященные кому? Кицураги. Того это так смущало.       Сломанная машинка херачила двадцать четыре на семь. Ким едва ли мог починить, удержать от безумия смешного человечка с «бесподобными» бакенбардами. Тот лез пьяным к серьезному лейтенанту, руки распускал так же, как девы распускают свои косы. Ким шипел, ругался, но позволял пьяному черту прижаться к дрожащему телу и заплакать в плечо. Он не спорил с пьянчугой, только хлопал по спине и произносил едва слышимое «ну-ну».       Никогда он не скажет этому подонку без вкуса в одежде, что влюблен. Гарри как мотокарета — любимая вещица в кармашке Кима, которую он рассматривает под лупой. Лошок с голосами в голове воспринимал Кицураги как спасительную соломинку из ямы червоточины, где только рвота от смеси наркоты с бухлом. Он жевал и жевал соломинку, наслаждаясь вкусом, облизывал всю, ненормально улыбаясь. Окружающим оставалось только покрутить пальцем у виска и назвать мусоров пидорами, но это и не звучало как оскорбление, а как неплохая догадка.       Высокая и скорбящая дева церкви скривит губы от вида этих двоих, рассматривающих её лик. Тишина убивает не хуже пулей или оскорблений от недорасистов у дорог, пылинки в воздухе напоминают снежинки. "Пиздец, лицо Кима такое красивое..." — думает Гарри, краснея от стыда за всё. За себя, за жизнь, за эти чувства. Его же напарник чувствовал себе неловко, слыша хриплое дыхание пизданутого — уж такая тут грёбанная тишина.       Пыль пленкой фотокамеры ляжет на плечи мужчины — серое полотно коснулось оранжевого солнца. С хриплющим голоском мужичок нежным касанием руки стрясет всю эту грязюку, и на удивлённо поднятую бровь скажет:       — Да так. Тебе это не к лицу.       Уходя из церкви, Ким взял больного за руку, аргументируя тем, что тот зря так напился в пустеющей церквушке. Куно и Куна от вида этих двоих чуть истерикой не подавились.       Запах кофе, пыль местами, что-то где-то трещит, лепет жены криптозоолога — вот и хорошее утро. Ким беспрестанно жует кашу, не отрывая взгляда от Гарри — тот зачем-то крутил в руках платок напарника, когда-то отданного ему.       — Слишком нежен… — бормочет тот, а Киму ничего не оставалось, кроме как пожать плечами и не вмешиваться в чужие размышления.       Будут ли когда-нибудь произнесены слова любви? Навряд ли.