Тень и Солнце

      Три утра.       — Я никому не нужен.       Шрамы на руках.       — Ненавижу.       Смех.       Он провёл бабушку до аэропорта несколько часов назад и попрощался с ней. Она очень тосковала по своей сестре, которая улетела в Казань множество десятилетий назад на заработки. Бабушка решилась в год поступления своего внука в Хабаровск взять и уехать к сестре, на многолетний отпуск. Ну, по крайней мере так верил Гена. Трудно понять хоть и милых, но пенсионеров.       А потом его накрыло. Накрывало до отключки.       Он снова проснулся в три утра. В третье сентября. Ненавидел свою жизнь и самого себя. Желал заколоться наркотой до полусмерти, но мог только истерически биться головой об край ванны.       — Чмо. Чмо-чмо-чмо!       Сделал глубокий вдох.       — Полюбите меня. Пожалуйста.       Однако для всех он казался тем самым парнем из серой массы. Бóльшая часть группы состояла из славянских ребят. Была пара якутов, в том числе и Женя, были ребята из Сахалинска, Иркутска, даже той самой Москвы. И Гена, единственный бурятский мальчик на всю группу. Все были так же одного возраста. Кроме, снова, Гены и одного двадцатилетнего парня. Честно, этот самый старший парень вызывал некую симпатию. Он казался потенциальным кандидатом в старосты. Его взгляд был полон решительности и мудрости, был чуть выше Гены, имел пшеничные светлые волосы и очаровательную речь. Был и второй кандидат… которой является крайне нежной с виду девушкой, имеющей перчинку хитрости в отблеске карих глаз. За их зарождающимся флиртом интересно наблюдать, особенно на обеденном перерыве.       И особенно, если рядом с тобой отличный собеседник.       — У тебя синяк на лбу, — как раз сказал Женя, всматриваясь в лицо. — Ударился чтоли?       — Мгм.       Гена прижал чёлку ко лбу, дёрнув уголком губ вверх.       — Как так-то?!       — Ночью в туалет пошёл, да был сонным чёт…       — Понятно. Будь осторожней, Ген.       Женя был не лучше. У него итак тонкие глаза стали превращаться в полоску, лицо отекло, голос полусонный. Однако Гене не хватает компетенции влезать в жизнь пока-что хорошего знакомого. Зато её достаточно, чтобы вывести парня из здания и найти тихое место.       Тихое место, чтобы уткнуться этим же несчастным лбом о плечо, и наконец-то помолчать.       Едва слышная мелодия ветра, колыханий листьев, сопящего дыхания. Город окрасился в грязные, бирюзово-синие цвета, вгоняя в учебную тоску прямо на скамье.       — Плохо спится? — сонно пробубнел Гена. — Ты слишком узкоглазый даже для азиата.       — Отец был пьян.       Гена прижался сильней, почувствовав зуд в груди. Эта проблема ему слишком знакома.       — Твой тоже… пьяница?       — Скорее деловой. Я не могу плохо говорить о семье.       — А я могу.       Веки тяжелеют, воздух теплеет. По рукам растекается давно закопанная агрессия, но вырваться ей не даёт сильная усталость.       — Не оскорбляй свою семью. Сам себе в ногу стрельнешь.       — Я не оскорбляю её, — Гена пожал плечами. — Я лишь критикую своего отца, Шень. У меня иные ценности.       Ещё немного, и тут можно заснуть, задохнувшись в своей ненависти. Ненависть к своему слабому телу росла, но и она тоже не могла высвободиться из заточения усталости. Порочный круг.       — А о моём: что скажешь? Он меня назвал худшим наследник-       — Хуйло.       Женя раскрыл глаза, явно взбодрившись. Вот бы и Гене так же.       — Пусть сдохнет в канаве, — парень махнул рукой, вяло, дёрганно. — И больше никогда не покажется. Чтоб его черти дрючили в аду.       Злости давно нет на таких людей. Появляется только великая тоска, что давит на позвоночник ноющей болью. Он слишком знаком с этим дерьмом.       — Стало легче, — на лице собеседника проявилась смешинка. — Спасибо.       — Пжста…       Геннадий вздохнул, окончательно свалившись в сон.

***

      — Проснись, через пять минут пара.       На коленях спортсмена, на свежем воздухе, спится очень хорошо. Гена осторожно наклонился к Жене, почти уместив свой подбородок на его большое плечо, сонно лыбясь.       — Бттр зн секс, нврно.       — Лучше даже школьной пиццы.       Гена смог только подавить смешок со своим сонным прищуром. После сладко-пресладко зевнуть, потягиваясь. Телу стало хоть немного лучше, можно дальше вести подобие жизни до вечера.       — Кста… Если бы я был девушкой, — голос имел очень приятный тембр, похожий на расслабленное мурчание кота. — Ты бы влюбился в меня?       Женя закрыл глаза, приступив к усмирению эмоций. Он делал глубокие вдохи и выдохи, постепенно убрав резкие линии со своего привычно мягкого лица. Прищур делал из него подобие великого воина с карикатурных картин, а вечно хорошая осанка усиливала грозный силуэт знакомого парня.       — Мы дружим слишком мало, чтобы я смог ответить на твой вопрос, — Женя сощурился, всё же позволив себе немного сжать губы. — Попробуй через несколько лет, Ген.       — Ойлго…       — Но из тебя вышла бы хорошая девушка, — Женя положил руку на плечо однокурсника. — Ты же сейчас хороший парень.       Гена нежно перехватывает ладонь Шени, одаривая текучей улыбкой.       — Спасибо. За заботу.       А он сжал ладонь парня с такой теплотой, с таким доверием и бережностью, что это сказало слишком многое.       — Без… проблем. Опаздываем, собирайся.

***

      Дом. Семь вечера. Шумят телевизор, автомобили, дворовые дети, голоса в голове. Гена заканчивал с записью в ежедневник, как вдруг он начал слышать детский скулёж где-то за спиной. Он был приглушен стенами, но отдавался таким далёким, забытым чувством настоящего отчаяния, когда сердце отдавал шум в голову, лишь бы мозг не услышал бранностей в свою сторону. Если бы юный Гена услышал столько всего в такие юные, ранимые годы, его бы уже не было.       — Мммхх…       Он бы просто повесился. Потому что бы окончательно потерял цену себе, раз в его родном доме не уважает самый значимый человек на свете.       Отец.       Наверняка это просто ребёнок ударился лбом об дверь, ничего страшного не будет.

***

      Уже начало ноября. Время три утра, кости стали ныть от холода и одиночества. Вой ветра, гул холодильника, белый шум. За окном тьма и рыжие огни уличных ламп. Живот скрутило.       — Скоро сессия.       С этими словами Гена вскочил на ноги, грустно ввалившись на кухню. Его встречали остывшие остатки чая, оставленная тарелка с обледеневшими макаронами и оплаканные салфетки.       Ни с кем не сдружился. Ни с кем даже не стал хорошим знакомым. Вся группа игнорировала его существование. Женя тоже отдалился, вдарился в учёбу. Каждый день это просто жизнь от пары до пары, оставляющий после такого выживания силы только на впихивание остатков завтрака и просмотра то ли фильмов, то ли очередного порно. И то, сил чувствовать эмоции после высасывания жизни университетскими будними не было и не бывало. Будет вообще замечательно, если Гена действительно доест завтрак, а не отключится от реальности как перевалит порог дома, ожидая перезапуска себя к трём утра.       Он так живёт целые 19 лет, представьте себе.       Иногда он надумывал посетить психиатра, но заполненное с утра до вечера расписание засунуло все его планы по выздоровлению в жопу.       И ещё, представьте себе, он хочет сдохнуть.       А потом он снова слышит детский плач. Он его сопровождает с самого заселения у бабушки. Гена раньше считал, что дом самой лучшей родственницы будет для него крепостью, ведь это же его нютаг. Но теперь это его заточение, его маленький личный ад после бóльшего ада в университете. Нигде нет покоя, никто его не даст. Какой-то соседский ребёнок так «вовремя» даёт знак о себе, что разбивает сердце сильней.       Гена снова начал захлёбываться в слезах и соплях, вжимаясь руками в такое хрупкое, ужасное тело-развалюху, пытаясь перетерпеть душевную, выедающую боль и пыток от снова неисправно работающего отопления.       Гене так жалко этого некого соседского мальчика, что он начал слышать в его слезах самого себя.       Эта мысль заставила встрепетнуть бабочек в животе.       А бабочки тревожные, но такие, сука, романтичные.