Haine des émotions

Уэнсдей неспешно вошла в больничную палату, оглядываясь по сторонам. Ослепительно белые стены и потолок навевали хандру, тоску. Пахло тошнотворно, но в какой-то степени приятно, резко лекарствами, хлоркой. Каждый шаг ног в зловеще чёрных, мрачных кожаных ботинках гулко отдавался от квадратных кафельных плиток, зависая в воздухе и постепенно растворяясь. Среди всего однотонного серо-белого скарба ярким пятном выделялось изголовье постели, на которой безмолвно застыл пациент. В коме. Ослепительно-жёлтые, как летнее солнце в зените, мягкие игрушечные полосатые пчёлы дружно устроились на тумбе. Рядом примостились семейные фотографии больного с родителями на пасеке в простых оранжевых рамках с наклейками пчёл. Подойдя ближе, Аддамс аккуратно, бережно, стараясь ничего не уронить, поставила стеклянную банку с тёмно-золотой, оттенка охры, густой смесью. То был мёд. — Привет. Знаю, ты наверняка меня не слышишь, — мрачно начала Уэнсдей, — но всё же, я расскажу о том, что у нас происходит. Пчёлы в порядке, мёд на месте. Пасека не разрушена. Покой твоих питомцев никто не нарушил и не нарушит. До ключа к загадке о монстре мне остаётся столько же, сколько составляет расстояние от Невермора до нашего фамильного поместья. Ничего интересного, впрочем, не происходит. Чудище затаилось. Отведя взгляд в сторону, Уэнсдей посмотрела на столик. Нежного бежевого оттенка засохшие розы стояли на нём в прозрачной бутылке. Верно, кто-то, кроме мамы и крёстной, решил посетить комнату. А ведь друзей у Оттингема не так уж и много. Точнее, всего один. Подруга. — Прости… Юджин… Я не… хотела… — извинения давались с трудом, застревая в пересохшем и так жаждущем воды горле. Непривычно чувствовать вину и муки совести, что, казалось, давно повесилась ломанным телом на виселице. — В ту… ночь… Я не должна была идти на бал. Ни с Ксавье, ни с Тайлером. Предаваться такой слабости, как развлечения, было ошибкой. Да и кровь, что полилась с потолка, оказалась фальшивкой. Для приличия могли бы и свинью зарезать, а не обычную краску использовать. Я очень виновата. Пойди я с тобой в лес, такое бы не случилось. Ты бы не лежал тут, с капельницами и кислородной маской. Не лежал. Отрывистый вдох, а после топот слов по больничной захлоренной плитке. Гулко, в пустоту. — Я бы приблизилась к разгадке монстра, — всё продолжала Аддамс. — Странно. Но почему-то я всегда оказываюсь глупа и не вижу самого очевидного, не могу предусмотреть ситуацию. То ли занятий в девяти школах, что я сменила за пять лет, было недостаточно, то ли логика меня покинула. Ужасно, да? Не менее противно здесь смотрятся дохлые розы, по ним давно скучает помойное ведро. Уэнсдей сняла со спины рюкзак и потянула собачку железной молнии, открыв кожаную цвета угля сумку. Сверху разнообразного содержимого уместились чёрные розы с короткими малахитовыми шипастыми стеблями в серебристой обёртке — яркие цвета не в её стиле. Не излюбленные мрак и тьма. — Пора бы сменить оформление, — продолжила Аддамс, вытащив цветы. Бежевые бутоны отправились в мусорку, а мутная вода с плавающими в ней листками — в раковину. Бульканье утекающей жидкости ласкало слух, любящий всё, что уши обычного человека ненавидят. А ей приятно. Налив в бутылку чистой воды, более-менее прозрачной, Уэнсдей поставила её на тумбу и засунула чёрные розы. Пусть радуют невидящего. — Что ж, теперь здесь тебе хотя бы будет удобно бороться за жизнь, — Аддамс ухмыльнулась одним уголком губ, накрашенных тёмной помадой, после чего стёрла с лица запретную эмоцию. Нацепила каменную маску безразличия. — Мы все по тебе скучаем, Юджин — твои мама и крёстная, Вещь, я. Я… — что-то робко попыталось вырваться наружу, но так и застряло во рту поперёк глотки, словно кусок пищи во время еды. — Мы все ждём твоего выздоровления. Я его жду. Ты молодец, Юджин. Папа бы тобой гордился, будь он жив. Прости, что я так тебя подвела. Развернувшись, Уэнсдей подхватила с пола сумку и повесила на одно плечо. Сжала руками с отросшим чёрным маникюром толстую ткань юбки, нервно перебрала, погладила большим пальцем толстой серебряное кольцо на безымянном. Простояла секунду и направилась к выходу. Открыла дверь и ушла, не удостоила Оттингема даже прощальным взглядом. Сегодня она однозначно позволила себе слишком много эмоций. Непростительно много.