«Я дома»

      Пасмурно. Свинцовые тучи, скрывавшие клонящееся к западу солнце, медленно плыли по небесному своду, проливая бесчисленное множество капель на родное побережье. Такая привычная деревянная вывеска, слегка поскрипывая, качалась под порывами промозглого ветра. Сквозь необыкновенно колкий дождь можно было рассмотреть подкрашенную ещё перед отъездом надпись "Адмирал Бенбоу", под которой подобно шраму красовалась зазубрина от кортика.       Всё. Всё закончилось.       "Я дома".       Юноша задумчиво остановился напротив стен родного трактира. Джим много раз представлял себе этот момент: и в форте после сражения, и во время переноса сокровищ, и уже по пути в родную Англию. Мысль о доме, о том, что в какой-то момент он себе скажет, что всё — все страхи, пираты, буйное море — всё это позади, грела сердце именно тогда, когда в ожидании чего-то или в минуты отдыха внезапно появлялось время подумать о происходящем. В эти редкие, удивительно тоскливые моменты он представлял себе, как в этот, несомненно, солнечный день он подходит к дверям, матушка с глазами, полными счастья, выходит ему навстречу, а он её обнимает, целует и говорит, говорит, говорит...       ...Дождь. Холод. Вечер. Не так он себе представлял этот день. Ох и не так.       Никто его не встречал. Да и понятное дело: кто выйдет ждать неизвестно чего в такой совсем не по-летнему холодный дождь? Письмо из Бристоля должно было успеть прийти сюда, однако матушка не знает наверняка, в какой именно час вернётся её сын. Лучше всего было ждать дома, в тепле — в конце концов, ловить его не требовалось, пусть он и решил вернуться уже без сопровождения доктора. Тем лучше: так Джим мог остановиться и задуматься как о том, что он пережил на залитом кровью острове, так и о том, что будет теперь, после возвращения домой.       Дом... Вместе с чувством облегчения при виде родного трактира пришла и щемящая сердце тоска. Сколько времени он был в путешествии? Месяц, два, три? А ведь он и не помнит. С возникновением опасности, во время борьбы с предателями и морем счёт времени как-то отошёл на второй план, и юноша совершенно не задумывался о том, сколько именно дней утекло с момента прощания с матерью.       ...А что, если прошёл всего-лишь один день, пусть и очень насыщенный?       Нет, этого и быть не может. Тогда, до путешествия, был какой-то другой Джим Хокинс, ненастоящий, не повзрослевший, не видевший крови и убийств, предательства и плена. Это ощущение — чувство, что ничего не было, что всё, что он пережил — лишь дурной сон, — явно было обманчивым, и, пусть и не страшно, но всё же раненое ещё на салинге "Испаньолы" плечо было тому подтверждением. Один день не мог бы сотворить с ним такое.       А если всё же мог?..       Мама... Как она справлялась здесь, в компании чужого мальчишки? Скучала ли? Изменилась ли? Господи, да конечно же скучала. И, скорее всего, осталась прежней: что могло изменить её здесь, в спокойной бухте Чёрного Холма? Всё-таки хорошо, что сквайр Трелони помог восстановить трактир после набега разбойников — иначе неизвестно, как бы она справлялась. Скорее всего, и Джиму пришлось бы остаться в Англии, и у путешествия мог быть иной, ещё более печальный исход... Надо поскорее зайти в дом — то-то она обрадуется!..       Но он не идёт. Стоит, как дурак, под дождём и пустым взором смотрит на такой родной и одновременно отчего-то чуждый ему трактир.       Что-то в нём изменилось. Определённо изменилось.       Вот только что? Было ощущение, что сам воздух приобрёл какой-то странный, едва заметный, но отравляющий каждый вдох привкус. И хочется этим надышаться, наполнить лёгкие неизвестным ядом, чтобы тут же прогнать его из тела навсегда вместе с этим некстати возникающим желанием удавиться и больше никогда не дышать. Минуты утекали подобно вездесущим каплям, и мысль об этом заставила Хокинса поёжиться, на время отвлёкшись от созерцания стен родного дома. А когда взгляд стал более осмысленным, сердце, раненое предательством, кольнуло дурное предчувствие, которое юноша поспешил отогнать прочь. Ну уж нет. Он ничему не позволит испортить день, которого так долго ждал. Дом!..       Шаг. Второй. Третий...       Сейчас его, должно быть, видно из окон. И почему только там не горит свет? Мимоходом Джим попробовал заглянуть туда, силясь увидеть сквозь тёмные стёкла хоть что-нибудь, хоть какое-нибудь движение, такое привычное и естественное для трактира. Или хотя бы приглушённый свет свечи на столе.       Хоть какой-нибудь признак жизни.       Дверь открылась без скрипа — видно, кто-то недавно смазывал петли. Эта мысль должна была успокоить, но отчего-то юноше становилось ещё более жутко в этой странной, неестественной тишине. Как будто бы дождь утих, а вместе с ним — и всё вокруг омертвело, как по щелчку пальцев неведомого колдуна. Словно желая убедиться в том, что он не спит, Джим провёл рукой по шершавой стене дома. Холодная. Но настоящая. Родная. Одна из немногих вещей в трактире, которой не потребовалась замена после разбоя... Нет-нет, он живой, и трактир тоже живой, и всё это происходит взаправду, здесь и сейчас. Наяву. Хокинс слегка потряс головой в попытке взбодриться. Его глазам потребовалось время, чтобы привыкнуть к полумраку помещения, отчего они не сразу приметили худую фигуру на привычном месте. Однако одно уже успело пронестись в голове: в комнате не было видно посетителей. Особой популярностью "Адмирал Бенбоу" никогда не пользовался, но до чего же не по себе становилось от зрелища пустого, и без того почему-то непривычного помещения...       — Джим? — послышался тихий женский голос.

***

      ...юноша никогда не забудет этой радости, а вернее сказать — счастья, этих тёплых материнских объятий, заглушающих непрошенную тоску. Никогда он не забудет и ощущение странно исхудавшего тела родного человека. Как не забудет и спешки к доктору по размытым дорогам, и того, как всего через несколько дней держал на руках уже бездыханное, словно истлевшее, тело в тщетных попытках разбудить его от глубокого сна. И то, как горькие слёзы бессильно падали, разбиваясь тысячами бесцветных осколков в такт каплям за окном...       Это произошло слишком быстро. Неестественно быстро.       Всё рано или поздно кончается. Прерываются судьбы, подходят к концу путешествия, и приключения сменяются на размеренный ритм жизни. Когда-нибудь должен был закончиться и привычный уклад. Всё рано или поздно подходит к концу — и это естественно...       Только вот дождь всё никак не прекращается.

***

      Снег. Праздник — Рождество. И снова опустевший трактир.       Несколько месяцев прошло с тех пор, как Джим вернулся из плавания. Работать в одиночку было тяжело, однако юноша не был готов доверить это дело кому-то чужому и потому был усерден как никогда прежде. Скорбь ли, усталость ли или просто необходимость заставила его с головой погрузиться в дела трактира, которые позволили ему вынырнуть и вдохнуть новую порцию воздуха разве что в день всеобщего праздника. Был бы от этого толк...       Ей-богу, если бы в этот день здесь остался хоть один постоялец — было бы веселее. Только вот кому потребуется остановиться на Рождество — семейный праздник, между прочим, — здесь, на окраине, вблизи от такого холодного моря?       Друзья звали его на праздник. Конечно, Джим придёт. Какой смысл сидеть дома и тосковать в одиночестве, когда другие веселятся и зовут тебя с собой? И что, что вкус праздника был отравлен заранее? Первое Рождество без обоих родителей — это, безусловно, тяжело, однако он слишком молод, чтобы ставить на себе крест только по этой причине. Он не сдался тогда, на острове, — не сдастся и сейчас. Быть может, тот, прежний Джим Хокинс и позволил бы себе опустить руки, однако ныне он был научен держать себя в руках и не падать духом. Особенно сейчас.       Правда, прежде, чем отправиться в гости, он чувствовал, что должен был кое-что сделать.       Даже не просто должен. Обязан.       Снег. Холодный и липкий, он неверно покрывал обледенелые улицы. Редкие фонари достаточно плохо освещали дорогу, но юношу это не волновало. Казалось, что после шайки одноногого никакие разбойники ему не были страшны. Да и, в конце концов, яркий свет раздражал бы больше, чем спокойные, размеренные сумерки. Вернее сказать, он был бы попросту неуместен. Только не здесь и не сейчас.       Тишина. Даже свежий ветер, и тот затаился в низине подобно подбитому псу. Снежинки покрывали холодные надгробные камни, и именно напротив них остановился Джим Хокинс.       Пожалуй, только сейчас он всем своим существом ощутил, что время утекло, как песок сквозь пальцы. От прежней жизни остались лишь две могилки на окраине кладбища да вездесущий снег, совсем скоро превратившийся в мелкий колкий дождь. Всё произошло как-то сумбурно и быстро, словно в один момент жизнь решила сойти с привычной тропы, куда вернуться ей уже не было суждено. Вместо этого — череда острых камней, после которых брала своё начало уже совсем другая тропа.       Юноша выдохнул. Он не знал, сколько времени простоял здесь, и этот вопрос не слишком его волновал. Напротив надгробий можно было бы стоять и размышлять часами, если бы холод не стал слишком настойчиво пробираться вглубь тела. Пришло время выйти из оцепенения и наконец вернуться на дорогу под возобновившийся шелест прохладного ветра...       Впереди — праздник. Остальное — позади.       ...Не так он себе этот день представлял. Совсем не так.