My guardian angel

Родной запах заставляет прикрыть глаза и забыть на время обо всех проблемах. Его тепло убаюкивает, и веки сами по себе закрываются. Аккуратные, еле весомые, прикосновения- поглаживания по волосам помогают расслабиться и прижиматься как можно сильнее к самому дорогому на свете человеку. Он был счастлив. Они были счастливы. Боже, как он его любит. Как они любили друг друга. Он любил в нём всё: глаза, улыбку, голос. В особенности голос. Одновременно такой сильный и такой нежный, такой же, каким и был его мальчик сам. Ещё совсем ребёнок, но в тоже время такой ответственный и заботливый, такой добрый, ласковый и такой родной. Он - лучшее, что было в его жизни. Он - его спаситель. Он - его жизнь, душа, сердце и бесконечная любовь. Тот, кого он любил до дрожи в коленях, до искусанных в кровь губ, до учащённого биения сердца, до дикого восторга и сумасшествия, только от одного понимая, что он - твой и больше ничей. Только твой… Особенно тепло на душе было зимними холодными вечерами, когда они сидели вдвоём под одним большим пледом и смотрели кино, чаще всего, какую - ни будь комедию. Он прижимал его к себе, укрывая от метели и холодного ветра, согревая своим теплом, в подмётки которого не годился ни один обогреватель. Он шептал о том, как сильно любит его. Обещал всегда быть рядом, клялся в вечной любви, а потом целовал. Сладко, не спеша, совсем аккуратно и нежно, с таким, уже давно въевшимся в память, горьковатым вкусом кофе и освежающей мяты. -Онью, а что бы было, если бы мы с тобой тогда не встретились? – Как- то задал, давно мучавший его, вопрос Джонгхен. -Я всё равно любил бы тебя, - тихо шептал в ответ Джинки, дотрагиваясь губами до виска своего счастья: - любил и оберегал. -Обещаешь всегда быть рядом? – Прикрывал глаза Блинг, когда сердце вновь начинало пропускать удары в ожидании вопроса, ответ на который он слышал уже не раз. -Клянусь…. –вновь тепло его губ и снова сердце замерло на несколько секунд, а после начало биться в два раза быстрее. Он прикладывал ухо к широкой груди, прикрывал глаза и слушал. Слушал, как бьётся его сердце. Их сердце - одно большое, сильное, переполненное теплым чувством, принадлежащим только им. -Останься, - тихо шепчет Джонгхен, прижимаясь к нему сзади, положив свою голову на его плечо. -Прости, - с непритворным сожалением, отвечает Онью, шумно выдыхая: - сегодня не получится. Завтра утром ещё мама должна будет заехать, а я дома не был уже дня четыре, не меньше, убраться надо. -Не хочу, что бы ты уезжал, - мило надувает губки Блинг, хмурясь. -Я тоже не хочу, но так надо, - Джинки аккуратно выскальзывает из его объятий, мимолётно прижимаясь губами к его устам: - прости. Джонгхен не знал, почему именно в тот день так не хотел отпускать его. Почему его сердце так бешено колотилось, когда дверь была уже закрыта, хотя сам Блинг понимал, что в этом нет ничего такого. Онью жил совсем не далеко, всего пятнадцать минут езды на машине, а автомобиль у Джинки, конечно же, был. Почему тогда на сердце так тревожно? Ночь проходила гадко, противно. Он совсем не привык засыпать один, ему сложно даже просто лежать с закрытыми глазами, просто потому, что нет тепла под боком. Да ещё и это чёртово чувство, что что- то не так, буквально пожирало изнутри, заставляя Блинга вскочить с постели, как только на электронных часах показалась семёрка и утро можно было считать начатым. Руки предательски дрожали, когда из сотового телефона доносился и не родной мягкий голос его Онью, а неживой, который постоянно, раз за разом, повторял о том, что «Абонент находится вне зоны доступа». Уже ближе к полудню Джонгхен набирал всё тот же номер уже раз сотый, но ответ не менялся. Всё то же. Всё так же. А на сердце с каждым таким вызовом становилось всё тяжелее. Джонгхен не верил. Не верил, что его больше нет. Сначала, когда ему только- только сообщили о смерти его Онью, Блинг посчитал всё это чей – то очень злой и глупой шуткой. Он ещё раз сто пятьдесят набрал его номер и ровно столько же раз ему отвечал не его голос. Осознание того, что его на самом деле больше нет в этом мире, пришло только в день похорон, когда Джонг видел лица его родственников, их общих друзей. Он стоял, молча, с залитыми слезами глазами и прикусывал нижнюю губу до крови. В скором времени один за другим все начали расходиться, а на плечо Блинга легла чья- то ладонь: -Джонгхен, пойдём. -Что? – как- то растерянно отозвался Джонг, переводя взгляд на источник звука: - А, Минхо. Ты иди. А я ещё немного побуду с ним… Уже на ватных ногах Блинг сделал пару шагов, пока и вовсе не упал на колени перед мраморной плитой, не провёл ладонью по гладкой и такой холодной поверхности. На ней он видел его - своего Джинки, его улыбку, которая обычно так грела сердце, а теперь останется только в воспоминаниях. Он прислоняясь к камню щекой, горько заплакал, наконец, позволил всем тем слезам, что теперь стояли в горле комом, упасть на влажную землю. Накрапывал дождь, когда Минхо пытался оттащить друга от могилы. Хлестал ливень, когда Джонгхен вырывался, кричал, что он не мог его оставить. Он уже и не помнит, как оказался дома, не помнит, как свернулся в беззащитный клубок на собственной кровати, перед этим не плохо постаравшись над тем, что бы сейчас вся квартира выглядела, как один большой погром. Казалось, слёзы уже должны были закончиться, но солёная вода все же продолжая стекать по щекам, тогда каждый всхлип уже отдавался болью в лёгких. Но больше всего болело сердце, от которого костлявая старуха отодрала ровно половину, а вторую оставила умирать, ожидая пока её владелец и сам отправится на тот свет, вслед за своим возлюбленным. На следующий день Джонгхен запил, а ещё через день стал подумывать о суициде, мало этого, даже как- то наглотался таблеток, благо, тогда Минхо спас его, вовремя сообщив в больницу. Хорошо ещё, что тогда Чой решил зайти к Блингу и просто проведать как он. Вот уже неделю Ким проводил около шести часов на кладбище, разговаривал с ним. Задавал кучу вопросов, а потом сам же отвечал на них, ровно так же, как и ответил бы сам Онью. Он знает, так бы он и сказал, да, точно.