безветренная ночь

Ши Цинсюань блистала своим организаторским гением на двух главных мероприятиях: на день смеха и в канун нового года. В первом случае — из-за того, что метаморфку с такой безграничной фантазией обогнать в розыгрышах было фактически невозможно. Во втором — потому что она была, как сорока: под конец ноября начинала стягивать под своё крыло всё, что блестит и переливается, методично обвешивала этим стены своего поместья, сладкими речами уговаривала брата оставить ораву академиков одних в здании на целую ночь… Что ж, Ши Уду никогда не умел отказывать сестре в маленьких капризах. Впрочем, к её чести, у сороки был отменный вкус. И дыхание перехватывало, когда взгляд падал на люстру, переливавшуюся теплым огнем свечей, на пол, блестяще чистый, отражающий свет почти что в первозданном виде. Ель, стоявшая в дальнем конце зала, едва ли не упиралась припорошенной искусственным снегом верхушкой в сводчатый потолок, а ровное, вымеренное сияние игрушек на ней могло бы показаться произведением искусства. Даже Хуа Чэну, хоть он и не был ценителем прекрасного — до тех пор пока это не касалось одного человека. Впрочем, он и на мероприятия подобные не ходил. Пока они… да. Пока они не касались одного человека. Ши Цинсюань обладала ещё одним истинным даром: мелочами доставлять комфорт в сердце каждого. Недаром огненные маги ютились у камина или одиноко переговаривались в отдаленных углах, обставленных свечками; а для водных магов в поместье Ши нашёлся целый фонтан. Или… или отдаленное стылое озеро. Хуа Чэн, прищурившись, на секунду задержал взгляд на окне, за которым виднелась застывшая в ожидании темная фигура. Это значило, что Ши Цинсюань умела стягивать на свои вечеринки всех — даже тех, кто их обычно сторонился. А ещё это значило то, что Хуа Чэну не придётся долго искать. Он пропускал мимо ушей перезвон бокалов и отзвуки смеха, старательно огибал тела, коих в зале собралось пугающе много, и видел только одну цель: выход в небольшой зимний сад, со стороны которого пахло свежими цветами и совсем немного — терпким чаем. — Саньлан, — Се Лянь, едва завидев его со стороны большого столика, поставленного сразу у входа, тут же улыбнулся. Юйши Хуан, сидевшая напротив него, обернулась и тоже одарила его улыбкой: короткой, уверенной, но несомненно дружеской. Маги, которые были с растениями на «ты», никогда не собирались большими стайками. Впрочем, им бы и вряд ли это удалось: в академии их сейчас — по пальцам пересчитать. В зимнем саду Хуа Чэна встретили лишь Се Лянь и Юйши Хуан, от которых неизменно исходила аура живого спокойствия, да зашуганный Лан Ин, вжавшийся в куст от появления постороннего. Возможно, именно поэтому среди всех академических компаний он, одинокий маг времени, чувствовал себя как дома только здесь. — Гэгэ, — улыбнулся он в ответ, будто не замечая остальных. Юйши Хуан и Лан Ину отсалютует чуть позже, когда… …а, собственно, когда? Так и не договорив, он нахмурился и замер. У Хуа Чэна был идеальный план. Созданный великими трудами подарок, десятки раз переписанная и восемьдесят раз отрепетированная речь. Он даже не поленился вытянуть у Ши Цинсюань план поместья, чтобы безошибочно найти самые укромные и при этом приличные уголки. Вот только незадача… он не подумал о том, что план по признанию не может с самого признания и начаться. Всегда есть что-то до — и что-то после. И он совсем потерялся, не зная, что сказать. Они ведь они уже общались здесь? Он может просто так их прервать? Хотел бы этого сам Се Лянь? Вспышка беспокойства мелькнула на чужом лице, и Хуа Чэн взял себя в руки прежде, чем она перелилась в встревоженные расспросы. — Я могу, — начал он, вспоминая, что изображать уверенность — это всегда действенный метод, — украсть гэгэ на пару минут? Улыбка Се Ляня стала только шире, и он немедля поднялся со своего места, кивая с извинением на ходу своим недавним собеседникам — Юйши Хуан понимающе ответила тем же. — Куда мы идем? — спросил он, выходя в главный зал. Шум голосов и звон стекла снова охватили их, и Хуа Чэн невольно поморщился. Он быстро прокрутил план поместья в голове, вспоминая ближайший к зимнему саду выход на террасу, и уже готов был дать в ответ, но… Прямо на их глаза величественная башня из бокалов в центре зала рухнула с ужасающим треском, обливая сладкой липкой жидкостью близстоящих магов. Остальные замерли, послышались удивленные вскрики и шепотки, кто-то интересовался, все ли живы — и даже Ши Цинсюань выбежала на шум с видом крайне обеспокоенным. Знакомая фигура поднялась из-под стола, на которой эта башня совсем недавно стояла; встряхнулась от сладкой воды — почти как собака, и отчеканила: — Замечательно! Теперь будешь платить ущерб профессору Ши именно ты. И мне за химчистку. — Да в честь чего? — другая, более тонкая, вылезла следом. Толпа выдохнула и резко потеряла к происшествию интерес. Одна только Ши Цинсюань осталась сдувать с обоих зачинщиков попеременно капли и мелкие осколки, старательно стремясь к тому, чтобы те не попали на неё саму. Спорящие не обращали на неё никакого внимания: как переругивались, так и продолжили, намереваясь, похоже, разбить что-нибудь ещё. Се Лянь рядом с Хуа Чэном неловко рассмеялся, посмотрел прямо на него и пожал плечами. — Я пойду разниму их, пока они здесь камня на камне не оставили, — покачал головой он. — Я найду тебя после, хорошо? Хуа Чэну оставалось лишь кивнуть. И только потом он подумал о том, что стоило уточнить, когда настанет это «после». Он оглянулся в сторону окна. Темная ожидающая фигура, стоявшая за ним, обернуло своё бледое лицо в сторону зала, рассматривая причину балагана, и обреченно нахмурилась, уронив взгляд на мечущуюся Ши Цинсюань. Хуа Чэн был с фигурой полностью солидарен.

***

«После», к счастью, наступило не в следующем году. И даже не через пару часов. Му Цин и Фэн Синь были невыносимыми, но каким-то чудесным образом у Се Ляня находился ключ к быстрому совладанию с ними. Впрочем, не Хуа Чэну размышлять об этом: он не мог понять даже причин, по которым с ними можно было банально захотеть общаться. Что уж говорить о странной закадычной дружбе на троих. Хуа Чэн, как, наверное, и полагается магу-одиночке, завис в самом углу под парящими свечами-призраками, отдававшими золотом по стенам. Мысли его были унылы и непримечательны: злое ворчание на двух идиотов, не способных держать себя в руках в приличных местах; серия самобичевания из-за вопроса о том, как он мог составить такой неточный план; и поспешные, но с виду совершенно угрюмые попытки оный план доработать. Се Лянь выплыл из толпы пушистым облаком — и оказался прямо перед ним. — У Саньлана всё в порядке? — спросил он. Всё та же нежная улыбка, пушистый кремовый свитер и ярко-красные серьги-гвоздики, так похожие на бруснику, которой украшали главные новогодние блюда. Хуа Чэн качнул головой. — В абсолютном. Ты готов идти? Звучало неубедительно и нисколько не романтично. Но раз уж выбрал изображать уверенность в себе — то стоило следовать плану до конца, не сбиваться и не запинаться. Се Лянь кивнул ему и — о боги, демоны и хранители стихий — взял его за руку. — Саньлан очень заинтриговал меня. Веди. Полностью осознав свою предыдущую фатальную ошибку, Хуа Чэн в этот раз предпочел узкие пожарные лестницы и безлюдные узкие коридорчики. Поднявшись на второй этаж, он повел Се Ляня к балкону, который, осматривая планы, он счёл совершенно незаметным — а оттого и ожидал увидеть его безлюдным. Вид отсюда был замечательный: протяженные территории, прилегающие к поместью, были покрыты прудами, озерцами и еловыми пролесками, на которых зима лежала тонкими снежными шапками и хрупкими ледяными корками. Луна кокетливо выглядывала из-за облаков — сегодня она светила особенно ярко. Всё будто подсказывало забыть недавний казус и намекало, что разговор пройдет замечательно. Не может не пройти. В конце концов, это же Се Лянь: самый понимающий и добросердечный человек во всех трех мирах. — О чем Саньлан хотел поговорить? — спросил он, и сердце Хуа Чэна сжалось необычайной нежностью от этого обращения. Он стыдливо ощутил, как внезапно сбилось в волнении дыхание, и потянулся к карману брюк, в который спрятал завернутый в шелковый мешочек подарок. Думать над ним долго не пришлось. Ещё мама рассказывала маленькому Хуа Чэну, какое значение имеет для мага времени возможность сделать так, чтобы кто-то ещё, помимо него самого, мог оставаться в сознании тогда, когда время останавливается. И она водила его по замершим улочкам, смеялась над нелепыми позами прохожих и — чего уж греха таить — иногда утаскивала ему пирожные с уличных прилавков. Но предварительно всегда вкладывала в крохотную ладошку кольцо из красного камня — переливающееся и блестящее. Очень ценное. После смерти мамы Се Лянь был первым и единственным, кому Хуа Чэн захотел доверить семейную реликвию. Над ней, однако, пришлось знатно поработать: Се Лянь явно был достоин чего-то большего, чем побитый временем, чуть потускневший камень. Хуачэнов сосед по комнате не упустил возможности подшутить над его чертежными навыками, за что получил грозный взгляд. Но спустя сотни выкинутых листов и десятки переплавленных образцов, дюжины ожогов и пары бессонный ночей Хуа Чэн получил то, что хотел. В красном мешочке лежало кольцо, скрепленное с цепочкой. Серебряное, по центру — неровный проблеск родного камня. По правую сторону от него — беспорядочные, но в то же время выверенные до миллиметра рубцы, будто кто-то прошёлся по металлу мечом; по левую — поле из мелких цветов, сливающихся друг с другом, но всё же различимых. Возможно, оно было было крайне далеко от идеала, но смысл этого кольца донельзя подходил изящному войну, способному одним прикосновением поднимать цветы из снега. Это было кольцо-признание и кольцо-обещание. Хуа Чэн обязательно однажды подарит Се Ляню столько украшений, сколько тот заслуживает — но с чего-то начинать нужно было прямо сейчас. Поэтому он вобрал в легкие побольше воздуха, непроизвольным движением руки попытался выбросить из нее дрожащую нервозность и протянул мешочек, выдавая коротко и как можно более четко: — У меня есть подарок для тебя. Се Лянь показался изумленным — всего на мгновение. Затем его лицо тут же озарило теплом — светом медового солнца. Улыбка его стала ещё более ласковой, и он аккуратно потянул руку к мешочку: — Я могу взять его? Спасибо большое. Се Лянь развязал маленькие шнурочки ловко, но с особой тщательностью. Улыбка и светлое выражение так и не сошли с его лица — и у Хуа Чэна что-то трепетало яростно в груди, но никак не могло вырваться — птица, пригвожденная к клетке. Когда кольцо упало на чужую ладонь, вспышка удивления мелькнула на лице Се Ляня, и он тут же поднял взгляд на него: — Это… то самое, да? О котором ты рассказывал? Вот он. Момент истины. Дыхание перехватило, кончики пальцев снова задрожали — но отступать было уже некуда. Не хотелось. Когда смотрят так доверчиво и принимающе — убегать нет смысла. Хуа Чэн одним глубоким вдохом набрал в грудь побольше воздуха, вспоминая начало заученной речи: — Я очень хочу отблагодарить гэгэ за всё, что он сделал для меня. Без него… без тебя, я бы… — О! — смех, раздавшийся со стороны входа на балкон, разрезал предложение посередине. По-детски округлое лицо показалось в проёме, сверкнув острыми зубами. Хуа Чэн скривился от одного взгляда на него — не помогли даже приятные черты. — Вот это находка… — Ты не вовремя, Ци Жун, — Се Лянь бросил на фигуру упреждающий взгляд, посылающий красноречивый сигнал убраться куда подальше. Хуа Чэн заметил, как подаренное им кольцо скользнуло обратно в мешочек, а затем — в задний карман чужих брюк. Губы от этого жеста непроизвольно сжались, и стало до головокружения противно. — А мне кажется, я как раз вовремя! Скажу тебе честно, братец: вечеринка — полная хренотень. Великолепный повелитель времени, — Ци Жун с усмешкой повернулся к нему, — не мог бы стопануть часики на секундочку, чтобы я смог протащить сюда чего-нибудь покрепче этого собачьего дерьма? — он пару раз скучающе стукнул острым ногтем по бокалу с шипящей жидкостью. Лицо Се Ляня не поменялось, но Хуа Чэн видел, как вздулась в раздражении вена на его виске. — Ци Жун, — он пытался говорить спокойно, но холодные нотки просвечивались через ровную интонацию. Захотелось усмехнуться. — Ради всех богов, что ты вообще здесь делаешь? Это вечеринка для студентов старше шестнадцати. Тот драматично фыркнул. — И именно поэтому здесь так тухло — хоть вешайся. Чего вообще стоило этой наивной дурочке уговорить брата на нормальную гулянку? Сидеть перед камерой и чесать языком у неё получается и того лучше, хотя всё ещё… Пока монолог Ци Жуна не обратился бесконечным потоком оскорблений, Се Лянь улыбнулся, но улыбка эта была не такой, какую он дарил до этого Хуа Чэну — в этот раз в ней сквозила пугающая натянутость. — Извини, пожалуйста, Саньлан, — они снова встретились взглядами; Ци Жун где-то на периферии закатил глаза. — Я немного… поговорю с братом, хорошо? И спасибо еще раз за подарок — я обязательно отплачу тебе тем же. Встретимся потом в главном зале? Лицо Се Ляня оставалось нечитаемым, будто вина смешалась с сожалением, но причин ни того ни другого нельзя было вычислить. Хуа Чэн невозмутимо кивнул и лишь тогда, когда дверь террасы за Се Лянем закрылась, со всей силы пнул металлический цветочный горшок, стоявший рядом. Тот оказался намертво прикручен. Было больно. Воздух под его пальцами холодно затрещал, но он стремительно приказал тому заткнуться.

***

И сколько бы раз Хуа Чэн ни пытался заговорить с ним снова — всё шло в том же ключе. Се Лянь всегда был крайне востребованным и крайне нужным. Замечательный, отзывчивый, бесконечно добрый и ласковый — это было именно тем, что так стойко приковывало взгляд. Но иногда все эти качества оборачивались полным кошмаром для одного маленького исстрадавшегося в чувствах сердца. Когда до полуночи остались считанные секунды, все снова собирались на первом этаже, перейдя в обеденный зал: всё так же богато украшенный, заставленный рядом соблазнительно пахнущих блюд. У Хуа Чэна в груди, однако, засело тяжелое чувство, совсем противоречащее атмосфере праздника. Бездарность. Даже сказать о своих чувствах так, как оно запланировано, не может. И кто тут еще собирался делать своего гэгэ счастливым? Нелепица. Они даже сейчас оказались где-то по разные стороны стола. Се Лянь, снова удержанный Му Цином и Фэн Синем, улыбнулся виновато. Зачем он там? В очередной раз успокаивать грызущихся собак, чтобы те не перевернули здесь всё? Или… Мысль о том, что Се Ляню просто было неловко находиться рядом, он усиленно попытался отбросить. Он же принял подарок. И не подал ни единого знака, говорящего о том, что Хуа Чэн перешёл границы. Кажется, он даже был удивлён и… обрадован? И, возможно, не хотел уходить? Понимание чужих эмоций давалось Хуа Чэну слишком тяжело — особенно сейчас, когда он так накрепко застрял в неуверенности и непредсказуемости. Глупый, глупый Хуа Чэн. Рядом с ним Ши Цинсюань громко считала от двенадцати до единицы, и этот ультразвук раздражал потрепанные нервы еще больше. Хуа Чэн сам не заметил, как его захватил шквал эмоций — с ними бы запереться где-нибудь и долго-долго думать, а не быть в центре шумного празднества. От невозможности сбежать агрессия и паника накатывали волна за волной, кончики пальцев подергивались сами собой, будто в безмолвном заклинании, и он отставил свой бокал на стол, опустил голову, закрыл глаза, стараясь глубоко дышать. Сжал руки в кулаки, чтобы не натворить глупостей. А когда разжал — воздух стал бесконечно густым и холодным. Принимающим и укрывающим — но дарующим тревогу и разочарование. Это не то, как он хотел закончить сегодняшний вечер. Совершенно не то, что могло бы ему по-настоящему помочь. Лишь очередное подтверждение его несостоятельности — но в этот раз уже как мага. Сила, вырвавшаяся под шквалом эмоций мощным потоком, удовлетворенно кивнула, получив подпитку, и лишь больше сгустилась. Контроль всегда давался ему тяжело. Слишком заметно его эмоции контролировали силы. Иногда он и вовсе попадал в засаду собственной магии: несколько раз — дома и в первые месяцы учебы в академии — удавалось несколько раз заснуть, прежде чем получалось найти способ связаться с внешним миром. К счастью, его магия была слишком слаба, чтобы распространиться слишком далеко. В последнее время её всплески удалось ограничить лишь комнаткой в общежитии, и под горячую руку попадал лишь многострадальный Хэ Сюань. Собственно, именно так они с Се Лянем и познакомились: тот проводил ему персональные уроки по контролю эмоций и концентрации сил, скрывал от всеобщего внимания скованные магической энергией Хуа Чэна территории кампуса и из раза в раз отпрашивал его соседа с занятий. Набрав побольше воздуха в лёгкие, он поднял глаза. Ши Цинсюань замерла рядом с ним с по-глупому широкой улыбкой, её левая рука покоилась на плече впавшего в замешательство Хэ Сюаня, и даже брызги лимонада, вылетающие из её бокала, не опали на ковёр. Он осторожно перевел взгляд дальше — туда, где до этого улыбался своим друзьям Се Лянь. Было страшно увидеть его такой же замершей статуей — но, к счастью, кольцо-артефакт и наказание матушки сработали безотказно. Се Лянь был на своем месте и тормошил за рукав Му Цина, застывшего с нечитаемой эмоцией на лице. И лишь спустя пару мгновений, сообразив, он оторвался от него, вскинул голову — их взгляды встретились. — Саньлан? Хуа Чэн знал, что Се Лянь ни за что не стал бы его ругать, но все равно сглотнул тяжело. С каждой секундой ситуация, которую он устроил собственноручно, становилась всё более и более нелепой и неловкой, и магия, чувствующая минутную слабость, растекалась по залу с пугающей скоростью. Вечер должен был стать моментом радости и искренности. Для всех, включая Хуа Чэна. Даже для Хуа Чэна. А он в итоге всё опустилось в безмолвие, и даже редкие люди, оставшиеся на верхних этажах, не отзывались ни тихими голосами, ни скрипом шагов. Хуа Чэн шагнул в сторону и молча плюхнулся в позе лотоса на голый пол. Пока в его силах исправить хоть что-то — он постарается сделать это. Он закрыл глаза и сосредоточился на дыхании — вещи, которая теперь, когда время замерло, существовала лишь условно. Однако концентрация и обычно давалась тяжело — а сейчас, когда магия полыхала неистовым пламенем, переливалась через края и заставляла руки дрожать, вернуть себе управление ею казалось и вовсе невозможным. Правила остановки времени были до ужаса жестоки: не Хуа Чэн контролирует силу, а она контролирует его. И стоило только ему почувствовать чьё-то присутствие совсем рядом, как тонкая ниточка сосредоточенности сбилась окончательно. Ногти вцепились остро в ладони — агрессия, направленная на самого себя; но тут же он вскинул голову, почувствовав, как его руки коснулась чужая. Вывела из транса, заставила задетое тревогой сердце и вовсе замереть. Се Лянь присел на пол рядом с ним, глядя без толики осуждения — лишь странная нежность с крупицами обеспокоенности плескались в этом взгляде. — Саньлан сегодня весь вечер сам не свой. Расскажешь, что случилось? И вот оно — сердце в крошку, а в эмоциях можно потеряться. Голова начала кружиться от переизбытка, от противоречия — и, видимо, дистресс явно рисовался на его лице: Се Лянь сжал его руку крепче, огладил осторожно большим пальцем тыльную сторону. Хуа Чэн сглотнул; грудная клетка болезненно сжалась. — Гэгэ всегда так добр ко мне, — проговорил он хрипло. — Но разве я заслуживаю такого внимания? Это совершенно не то, что он хотел сказать — не то, что крутилось в голове весь вечер. Что-то новое мелькнуло на дне глаз Се Ляня — протест, сожаление. Очень захотелось отвернуться: взгляд скользнул ниже по чужой шее, чтобы встретиться с краешком кольца из красного камня, выглядывающего из-под ворота свитера. И именно в тот момент, когда давление в груди стало невыносимым, Се Лянь ответил: — Саньлан — самый старательный, отважный и искренний человек, которого я встречал. Кончено, он заслуживает моего внимания. Внимание, потраченное на Саньлана, никогда не будет потрачено впустую. Хуа Чэн сглотнул еще раз. Воздух, и без того стоявший бездвижно, безмолвно, загустел до дымки перед глазами. Он изо всех сил сжал чужую руку — а затем выдал как на духу: — Тогда… Согласится ли гэгэ уделить мне ещё немного времени? Согласится ли он спуститься со мной в Миллениум на праздничный завтрак? Это так же не было тем, что он хотел сказать до этого. Это было смело. Намного смелее всего того, на что он позволял себе рассчитывать. Но, возможно, Се Лянь был слишком добр к нему, и Хуа Чэн под этой добротой пригрелся, разомлел и начал совершенно терять чувство границ. Всё казалось бесконечно возможным в молчании пышно украшенного дома, в незримости сотни глаз. — Конечно, — ответил Се Лянь, и это слово оказалось сокрушительно-прекрасным. Хуа Чэн прикрыл глаза, стараясь справиться с обострившимися чувтсвами. Сила, и без того перевозбужденная, льющаяся через край, шипела и плавилась под бесконечной путаницей эмоций, завязавшейся в его душе. Руки дрожали уже ощутимо — кажется, подергивались мышцы на предплечьях, шли ходуном зубы. Он бы не расстроился, если бы умер сегодня вечером. Может быть, только чуть-чуть — и лишь из-за того, что очень хотелось дождаться завтрашнего утра, завтрака — и, возможно, чуть более состоятельного разговора. — Саньлан… Пока от бушующей магии не стало плохо до невыносимого, пока время не разрушилось под его потерявшими контроль руками — Се Лянь покачал головой. А затем — чужие руки на плечах, на спине, крепко-крепко. И внезапно стало спокойно. Сонливо. Защищённо. Выяснилось, что объятия Се Ляня были лучше любых дыхательных упражнений и ментальных техник. Постепенно огонь внутри, царапающий и рвущих кожу, начал сходить на нет. Воздух перед глазами перестал искриться, со взгляда сошла дымка. Ещё чуть-чуть — и удалось связно мыслить. Они сидели так — на холодном полу, в молчании очеловеченных статуй — достаточно, чтобы сердце перестало разрывать грудную клетку изнутри. И отстранились лишь тогда, когда Хуа Чэна, измученного, уставшего и чувствующего себя бесконечно маленьким перед всем тем, что ему порой приходится испытывать, перестало бить мелкой дрожью. — Попробуешь вернуть всё на свои места? Ещё раз? — спросил Се Лянь. Шепот без крупицы давления, без капли осуждения; повиноваться ему — само собой разумеющееся. Если бы наставником Хуа Чэна был Се Лянь, то, возможно, он действительно учился бы быстрее. Хуа Чэн кивнул, возвращаясь в ровную, непоколебимую позу. Энергия на кончиках пальцев всё ещё трепетала — но она уже была не такой дикой и рвущейся; зародилась надежда, что хоть как-то, но с ней получился совладать. Он закрыл глаза. Досчитал до десяти, стараясь не думать ни о чем. Это помогало: зал зашелся привычным звоном, воздух стал легким, реальным — не той фальшью, которую магия проталкивала ему в легкие, когда время останавливалось. Звон сошел на нет — и он открыл глаза. Капли лимонада из бокала Ши Цинсюань так и не опали на пол. Комната не разразилась смехом, не прозвучали последние числа обратного отсчёта. Хуа Чэн вздохнул, нахмурился недоуменно. Он всё сделал правильно. По ощущениям — время вернулось туда, где оно должно быть. И то, как перед глазами не изменилось ничего, заставило сердце в очередной раз тревожно забиться. Было до ужаса странно чувствовать, что время идёт — но при этом не видеть этому подтверждений. Се Лянь снова взял его за руку. Снова огладил. Хуа Чэн поднял на него взгляд, и прочитал в чужих глазах полное доверие. — Помнишь, что говорил учитель Мэй? Сосредоточься и отсеки́ сторонние мысли. Хуа Чэн снова закрыл глаза — но уже не знал, на чём ему нужно было сосредоточиться. Магические силы под кожей ходили беспокойными щекочущими волнами, под глазами рябило от усталости. Он пробовал опять и опять — и лишь тогда, когда понял, что потерялся окончательно, открыл глаза. В этом же нет ничего плохого? В конце концов, когда ему удавалось решить ситуацию без чужого вмешательства? И Се Лянь, в подтверждение его мыслей, не отпуская его руки, пожал плечами. В конце концов, за год знакомства у них сложилась отработанная схема.

***

Административный квартал встретил их такой же оглушающей тишиной. Обычно здесь даже в ночи сновали курьеры, перенося документацию, захаживали маги, которым требовалась помощь. Хуа Чэн — не редкий гость здесь. Родители Се Ляня работали в одном из местных подразделений — и потому они оба знали Административный квартал, как родной дом. Люди здесь были и сейчас: с замершими эмоциями на лице, с ногами, занесенными в неоконченном шаге. Ни единого движения, ни единого звука. Даже стрелки на часовой башне, обычно гремящей на всю столицу, остановились. Они переглянулись, напряженные, нахмуренные, впавшие в замешательство. С ними случалось всякое: и сокурсники в медпункте, и застывшие поселки, и даже дополнительный день летних каникул. Но было тяжело вообразить, чтобы Административный район, затянутый десятками магических защит, впал в подобное безмолвие. — Ничего страшного, — Се Лянь старался улыбаться уверенно, но на лице его впервые за весь вечер вырисовалось не участливое беспокойство — тревога и страх. — Возможно, сейчас я позвоню матушке, и всё решится. Хуа Чэн ни в коем случае не пытался сомневаться в способностях и связях госпожи Се. Но одно он знал точно и непоколебимо: сотовая связь не работала в остановке времени. Интернет не работал в остановке времени. В остановке времени не работали даже… — Саньлан… Се Лянь напряженно развернул телефон экраном к нему — Хуа Чэн подошел ближе, чтобы получилось разглядеть: в углу крестом горел знак «нет связи» — очередное подтверждение привычного сценария. Но числа, которые показывал циферблат часов, действовали куда более оглушающе. «25:54» Они переглянулись снова — теперь слов ни у кого из них не нашлось. Чтобы добраться до родителей Се Ляня, придётся пройти пешком значительное расстояние — и не было заметно, чтобы огни вдали хоть как-то колыхались. В этот раз сглотнул уже Се Лянь. Хуа Чэн видел, как тот сохранял сосредоточенность и собранность, но было страшно замечать детали, явственно кричащие о том, что человек рядом зашелся напряженными мыслями. — Возможно, нам придется забраться ещё дальше, — только и было произнесено. А ночь обещала быть непроглядно долгой.