Двенадцать часов

Говорят, Новый год – это время, когда случаются чудеса. Мое чудо заключалось в том, что я согласился отмечать Новый год с Яриком. Ох, Ярик, Ярик… Крокодил души моей. Сколько мы с тобой всего преодолели. Целых пять лет только тем и занимались, что преодолевали: общественные предрассудки, долбанутость твоего отца, наши с тобой загоны, унылость жизни в родном провинциальном городке. А вот отношения на расстоянии нам с тобой не удались. Вроде и расстояние-то небольшое, два часа прямым рейсом, а незримая нить, протянутая между нашими сердцами, о которой ты так любишь вспоминать, не выдержала напряжения и лопнула. Мы с Ярославом начали встречаться вскоре после университета. Познакомились в баре, который только открылся и за счет этого держал марку самого классного места в городе. Не знаю, как в других городах, а в нашем условном Печалинске есть этот лавровый венок, который передается от заведения к заведению по мере их вылупления. Как только открывается нехоженое место, весь цвет города перетекает туда, забыв о прошлом центре ночной жизни. Каждый уважающий себя горожанин выделяет хотя бы один вечер, чтобы отметиться в новом баре. В противном случае он считается душнилой и дедом. Лично мне не улыбалось быть ни тем, ни другим. Ярославу, видимо, тоже. Вот и свела судьба нас. Через месяц-другой бар, в котором мы познакомились, постигла обычная для наших баров участь: из «модного» он превратился в «отстойный», а вскоре закрылся, не выдержав конкуренции с новым заведением через две улицы, куда перекочевала вся золотая молодежь. Но мы с Яриком никуда друг от друга не кочевали еще целых пять лет. А потом он переехал в Питер. Чтобы не говорить банальная, скажу житейская история: ему предложили более престижную должность в головном офисе компании. Недолго думая, Ярик согласился. Ну ладно, меня просто обидело, что между карьерой и мной он выбрал карьеру. На самом деле, он терзался душевными муками, и решение давалось ему тяжело до тех пор, пока он не придумал, как переложить ответственность с себя на меня. Выход из ситуации, по мнению Ярика, был проще простого: я должен поехать с ним. Логично? Логично. А если я не хочу ехать, потому что меня повысили в банке, в родном городе остаются родители, друзья, квартира, кот Тарас да и вообще я не готов к такому повороту событий, то кто я? Чмо, конечно. И это я виноват, что нам с Яриком придется разлучиться. Мне было грустно, что он уезжает. Я его любил, да и он меня тоже. Пять лет все-таки вместе провели, практически жили вместе. Практически, потому что его долбанутый отец этому всячески препятствовал. Каким-то непостижимым образом, в отличие от большинства родни в таких ситуациях, бате Ярика удалось собрать паззл из двух элементов: в свои почти тридцать Ярослав был холост и равнодушен к женскому полу, при этом все время проводил с близким другом Леонидом. Леонид – это я, кстати. Каких только представлений мы за пять лет ни насмотрелись: батя пытался знакомить Ярика с дочерями своих приятелей, названивал мне по ночам или, еще хуже, на работу и требовал оставить его сына в покое, выдумывал неотложные дела, с которыми Ярик должен ему помочь, лишь бы не встретиться со мной, даже запирал его дома, лез драться и угрожал отправить к какому-то старцу на «излечение». Я не шучу. К старцу была запись по WhatsApp. Меня не покидает ощущение, что Ярик в итоге уехал не «к», а «от». Новая должность оказалась удобным предлогом сбежать от отца. А то, что я не поехал следом, осталось пятном на моей поганой совести. Ладно, на первых порах совесть моя еще не была поганой. Прощались мы с Яром нежно и томно и клялись в вечной любви, для которой расстояние не помеха. Целых три раза за ту ночь попрощались. Яр обещал, что будет навещать меня каждые выходные: это же всего два часа на прямом самолете. Я тоже обещал, что буду навещать Ярика в Питере. Мы действительно активно поддерживали связь и верили, что справимся с отношениями на расстоянии. Это же мы. Мы-то не как все, ясное дело. Тем более любовь наша благодаря испытаниям стряхнула пыль, налетевшую за пять лет, и вновь расцвела. Мы созванивались каждый вечер, проникновенно смотрели друг другу в глаза, обсуждали бытовые мелочи, которые раньше казались рутиной, а сейчас вдруг стали важными, ну и частенько переводили созвоны в область ниже пояса. У меня еще не было секса по видеосвязи, у Яра тоже, поэтому мы вместе испытали все прелести первого раза. Он прилетал раз в пару недель. Я к нему тоже ездил. В общем, казалось, что мы неплохо справляемся. А потом все как-то потухло. Не свечку разом задули, а костер медленно прогорел. Энтузиазм созвонов пропадал, домой Ярик стал ездить реже, ссылаясь на рабочую загруженность, секс по видео в итоге тоже надоел. Хотелось нормальной близости, а не дрочки под наблюдением. В общем, месяцев через восемь мне это все опостылело. Тогда я и должен был расставить точки над i, но почему-то верил, что ситуация наладится. Да, история с дохлой лошадью. Ярик ощущал мою отчужденность, его ко мне чувства тоже угасали, но нас держала великая сила привычки. Мне было жалко терять его. Ему было жалко терять меня. Мы изредка созванивались, он приезжал раз в три месяца и оставался у меня ночевать, я у него больше не был. Я знал, что все кончено, но не мог сказать этого вслух, особенно когда Ярик настырно разыгрывал любовь до гроба и делал вид, будто в наших отношениях ничего не поменялось. Поменялось, Яр. Наши отношения закончились. Мы стали бывшими, которые иногда пересекаются и спят друг с другом по доброй памяти. Я предполагал, что у него есть кто-то в Питере. Постоянный или нет, значения не имело. Ярослав просто двигался дальше, забыв отцепить меня. Ну а я что? Я его тоже не отцеплял, только мне поганая совесть еще и с другими встречаться не позволяла. И вот, спустя пару лет наших «отношений на расстоянии», Ярик внезапно предложил отметить Новый год у него в Петербурге. Ну как предложил. Поставил перед фактом. Мы пара, мы должны встречать Новый год вместе. Кому должны? Богу пар, наверное. Хотя идея о совместной новогодней ночи меня не воодушевила, отказать Ярику я не смог. Глупая привязанность не дала. Я взял билет в Питер на пять вечера тридцать первого декабря. Мог бы прилететь не впритык, а тридцатого: работа позволяла. Но представить еще сутки с Яриком мне было тяжело. Не то чтобы мы стали кардинально несовместимыми. Просто не хотелось еще и воочию наблюдать, как отношения с человеком, который бился ради меня с отцом, иногда даже буквально, скатились в скуку, привычку и безразличие. Посадку на рейс отложили на двадцать минут, но я ничего не заподозрил. Ну отложили и отложили. Бывает. Хотя самолеты считаются самым безопасным и передовым видом транспорта, пунктуальностью они не отличаются. Услышав объявление, я глянул на часы и продолжил листать соцсети. Даже Ярику не написал. А вот по истечении двадцати минут начались приключения. Я подошел к своему гейту из дальнего конца зала ожидания, но вместо очереди на посадку увидел столпотворение у стойки авиакомпании. Сердце мое почуяло неладное. К счастью, я не пропустил важную информацию и, вклинившись между пассажирами, разобрал поверх гула причину ажиотажа: самолету нужна дополнительная техническая проверка. Апатичный юноша в форме авиакомпании монотонно твердил, что волноваться не о чем, просто придется подождать еще двадцать минут. В итоге рейс опоздает на сорок минут. Как говорится, не отлично, но и не ужасно. Люди сверились со временем, побурчали еще немного и разбрелись по залу ожидания. Я тоже разбрелся и, найдя свободное место, все-таки сообщил Ярославу, что задержусь. «Ну начинается…», — незамедлительно отреагировал Ярик. «Что начинается? Это не моя вина, — вступил я в усталый спор. — Буду у тебя не к восьми, а к девяти. Все успеем» «Ммммм целых три часа проведем вместе до НГ» «Ну было бы четыре, — я прикинулся дурачком. — Не понимаю, в чем проблема» «В том и проблема, что не понимаешь», — пригвоздил Ярик. Мне не хотелось развивать конфликт с человеком, к которому я ехал на праздник, поэтому я просто написал: «Извини, что задерживаюсь» и решил забежать в цветочный возле дома Ярика в Питере. Теперь я не так далеко сидел от гейта, а потому еще с места увидел, что пассажиры вновь стекаются к стойке авиакомпании, за которой маячит сонный юноша. Да что ж такое. Оказалось, времени на техническую проверку не хватило и сотрудникам аэропорта нужно еще двадцать минут. После этого мы точно полетим, заверил юноша, вне всякого сомнения. Надо было добавить «мамой клянусь» для большей убедительности. Мне это мало нравилось, другим пассажирам тоже, но задержка все еще не была критичной, мы должны были прилететь в Питер к восьми часам вечера вместо семи. Планы у людей особо не страдали. Какие-то женщины из активных повозмущались на всякий случай, но затем все стихло. Пассажиры отправились досматривать серию на телефоне, пить кофе из автомата или разглядывать местные сувениры в магазинчике, который назывался «Дьюти Фри». Да, по-русски и на внутренних рейсах. Я все двадцать минут посвятил гамлетовским мукам: быть или не быть, писать Ярику или не писать. Решил не писать от греха подальше. А затем грянул гром. Наш рейс отложили еще на час. И если самолет никак не взлетал, то возмущение активных пассажирок взлетело сразу. У стойки авиакомпании началась суета. Дамы требовали немедленно отправить их в Питер, праведный гнев подхватили такие же запальчивые мужички. Сбоку от стойки утомленная девушка качала годовалого ребенка. Молодежь грустила. Все беспокоились, что не успеют домой или в гости к Новому году, и сходились во мнении, что перед самым праздником такие подставы бесчеловечны. Юноша за стойкой заторможено кивал и сетовал, что ничем не может помочь. Техникам нужен еще час. Авиакомпания понимает недовольство пассажиров, и в течение часа проблема будет решена, чтобы все успели к застолью. — Извините, а что там говорят? — вдруг услышал я несмелый мужской тембр. — Опять откладывают? Я поздно подошел. Ладно, давайте начистоту. Приключения мои начались в этот момент. Обернувшись на голос, я увидел рядом парня лет двадцати пяти. Он был ниже меня ростом, а потому в ожидании ответа его голубые глаза глядели на меня снизу вверх. Я начал отстраненно пересказывать новости про часовую задержку рейса, бессовестно используя это как повод таращиться на незнакомца. В его внешности прослеживалось что-то неславянское. Я плохо разбираюсь в национальностях, но сказал бы, что парень был метисом и, как положено нормальному метису, гипнотизировал своей необычной красотой. Кожа золотистого оттенка выглядела ровной и привлекательно матовой, черные волосы были живописно взъерошены, а глаза миндалевидного разреза теплились прозрачным небесным сиянием. Мне было неловко натыкаться на них взглядом. Они сразу выделялись из гармоничного лейтмотива и завораживали своей лучистостью. — Еще на час? Понятно, спасибо, — парень расстроено вздохнул и, поправив лямку рюкзака, побрел обратно к монолитному ряду пластиковых стульев. Стало неуютно и даже зябко. И без того приглушенная палитра зала ожидания померкла до невзрачности. Быть может, я просто устал. Я приехал в аэропорт заранее, проторчал здесь лишний час и собирался торчать еще один. Но мне все казалось, будто солнце выглянуло на минуту, погрело меня и вновь скрылось за тучей. Сидеть осточертело, поэтому я решил побродить по залу ожидания вдоль панорамных окон, через которые с высоты второго этажа открывался вид на самолеты и взлетно-посадочную полосу. Ну как на самолеты. Наш самолет был единственным. Он стоял у рукава весь окутанный густым паром, а вокруг него суетилась дюжина рабочих в ярких жилетах. Туда-сюда каталась специальная техника, к самолету подключили трубу, рядом дежурила пожарная машина, вспыхивая в темноту цветомузыкой. В целом все указывало на то, что через час мы взлетим и нашей безопасности ничего не угрожает. Не я один заметил вечеринку у самолета. Уже примелькавшиеся мне активные пассажирки атаковали юношу на стойке авиакомпании, требуя заменить борт, объяснить, что происходит, или хотя бы вызвать «главного». Чем настойчивей они галдели, тем равнодушней и спокойней становился юноша. Он был идеальным громоотводом, эффективно гасившим все удары молний. Я даже позавидовал его стрессоустойчивости. Вскоре он ушел, а дамы продолжили возмущаться друг с другом. Так среди пассажиров завязались первые знакомства. Гуляя у гейта, я бросал взгляды на своего парня. Ну ладно, выразился криво. Пусть будет «моим незнакомцем». Так вот незнакомец мой летел в Питер один: свил гнездо из пуховика и глядел в макбук. Одной рукой водил по тачпаду, в другой держал блокнот. Работает, что ли, бедный? Вечером тридцать первого декабря? В аэропорту? Я подрулил ближе. На экране графики, таблицы, убористые чаты. Зато на блокноте петербуржская пышка, а под ней игривый шрифт «Горячая штучка». Я хмыкнул. Не могу не согласиться. Я ничего о нем не знал, но мне было жаль, что он работает. Канун Нового года все-таки, а пышечная «Горячая штучка» едва ли такой же критически важный объект, как больницы, заводы или аэропорт. Хотелось как-нибудь расслабить парня. Так, ну все, Леня, завязывай с оговорками по Фрейду. Просто хотелось отвлечь его от работы. Для этого был лишь один способ: подойти и заговорить. Оглядываясь по сторонам, я видел, что многие пассажиры общаются. Неприятности сближают. Замкнутое пространство тем более. Мой незнакомец вряд ли удивится, что я проявил к нему интерес: мы ведь уже пересекались. Может, он даже пойдет на контакт, отложит макбук и начнет со мной беседовать. От таких мыслей меня бросило в жар. Я омерзительно веду себя по отношению к Ярику и нашим планам встретить Новый год как пара. Ослепленный светом голубых глаз, я забыл сообщить Ярику, что рейс вновь отложили, и бросился исправлять оплошность, когда должен был уже полчаса как лететь навстречу любви своей жизни. Ответ любви моей жизни себя ждать не заставил: «Ты издеваешься или что?» «Мне тоже не нравится здесь сидеть второй час, но что я могу поделать?» — риторически вопросил я, опускаясь на ближайший стул. «Ты козел мог вчера приехать! — швырнул мне Ярик. Ох, узнаю его. Сейчас понесется душа в рай. — Ты вчера не работал, мог взять билет на самолет заранее. Если бы случилась такая хрень, успел бы на поезде добраться. Но тебе же западло провести со мной хоть одну лишнюю минуту! Ты же специально взял билет впритык, чтобы приехать к курантам, трахнуть меня и скорее свалить» Я издал обреченный вздох. До чего же погано убеждать человека в обратном, когда он полностью прав. Ну, кроме того, что цель моего визита сводится к постели. Это скорее бонус. В первую очередь я хотел повидаться с Яриком, провести с ним день-другой и поставить мысленную галочку, что мы пока вместе, прежде чем меня затошнит от передоза. «Прости, что так вышло. Я прилечу в девять вечера и пулей к тебе», — написав это, я убрал телефон в карман, чтобы не читать очередную гневную тираду. Мой незнакомец по-прежнему работал, только сидел уже не сгорбившись навстречу компу, а утомленно откинувшись с ним на спинку стула. Такой серьезный. Сосредоточенный. Прелестный. В ушах AirPods, на голову накинул капюшон толстовки, отгораживаясь от внешней суеты. А я и не заметил сразу, что на нем уютная бежевая толстовка с надписью Dream big. Надо было мне последовать этому совету и подойти познакомиться вместо того, чтобы следить исподтишка. Но с другой стороны, зачем? Мы сейчас сядем в самолет и через два часа разойдемся на веки вечные. Или нет?.. — Авиакомпания приносит вам свои извинения, но для решения проблемы с бортом нужно еще два часа, — пробубнил сонный юноша у гейта. По толпе пронесся хтонический вздох. Даже если через два часа мы наконец взлетим, в Петербург прибудем только к одиннадцати. Это пассажиров не устраивало категорически. Тут уже не только активные дамы принялись возмущаться. Народ разгорячился. Задержку рейса и вранье авиакомпании называли издевательскими, отдельные голоса требовали срочно поменять борт, другие звали «главного». Юноша-громоотвод не дрогнул. Сохраняя образцовую невозмутимость, он лишь извинялся и разводил руками: никаких «главных» в канун Нового года в аэропорту нет. Только дежурные сотрудники и механики. Зато нас скоро покормят. Разве не здорово? В результате препирательств пассажирам удалось выяснить настоящую причину задержки самолета у юноши на стойке, или, как он себя называл, представителя авиакомпании, или, как они его называли, говорящей головы. Невозможно в это поверить, но дело было серьезней, чем техническая проверка. Оказывается, у самолета обледенел один из двигателей и, прежде чем отправляться в путь, требовалось устранить неисправность. Проблема заключалась в том, что дежурные техники понятия не имели, почему двигатель обледенел, и бились над задачей уже больше двух часов. В течение следующих двух часов, как объяснил юноша, нам подготовят другой борт. На этот решили плюнуть. Я, конечно, люблю Новый год и хотел бы успеть к Ярославу до боя курантов, но идея лететь с починенным наспех двигателем казалась мне так себе. Многие пассажиры со мной согласились, поэтому скрепя сердце отправились сообщать петербуржским родным и близким грустную новость о том, что приедут впритык. Некоторые, однако, круто сменили планы и, проклиная всех на свете, побежали сдавать билет. Мой незнакомец, к счастью, был не из их числа. Пока народ горланил у стойки, он просочился вглубь толпы и вновь оказался рядом со мной. Я очень хорошо его замечал: видел боковым зрением светлый плюш его толстовки, ощущал его присутствие в своем личном пространстве и вдыхал ненавязчивый шлейф его парфюма, который вступал в химические реакции с моими эндорфинами и лишал меня всякой способности соображать. Притворяясь сосредоточенным на воплях, я делал вид, что со мной все нормально. А потом толпа вокруг зашевелилась, и я против воли оказался к незнакомцу вполоборота. Он встретил мой взгляд печальной улыбкой: — У вас тоже срываются планы на Новый год? Именно об этом кричали пассажиры. А я, к своему стыду, вдруг осознал, что испытываю облегчение. Мне было лучше провести время здесь, а не с Яриком. И где-то в глубине души, хотя скорее, все же сразу на поверхности, я обрадовался, что приземлюсь в Питере лишь за час до Нового года. — Планы срываются, но я не слишком этим огорчен, — ответил я незнакомцу. Прозвучало, по-моему, так, будто я асоциальный фрик, который ненавидит праздники, и незнакомец мой чуть нахмурился, обдумывая смысл нетипичного заявления. Сейчас скажет: «Ну ладно…» и поспешит от меня избавиться. Секундная напряженность в его лице прояснилась: — Меня Тимур зовут. А вас? А я чуть от счастья не прыгнул. — Леонид, — кое-как справившись с волнением, представился я. — Можем на ты? — Да, конечно, — приветливо разрешил Тимур. Тимур… Так значит, в нем, скорей всего, течет татарская кровь, если судить по имени и общему типажу внешности. Хотя не все так очевидно. Там явно подмешано что-то еще. Мне было жутко любопытно, как он получился таким экзотичным, и я даже понадеялся это выяснить. — Может, кофе выпьем? Там есть автомат, — предложил я, начав выбираться из толчеи. Тимур смущенно последовал за мной: — У меня налички нет. Все на карте. Милый человек. — Я угощаю, — широким жестом я вынул из кармана кошелек и купил Тимуру «капучино амаретто» за пятьдесят рублей. Он просиял. — Ты не местный? — спросил я, размешивая жижу под названием «латте» в крошечном пластиковом стаканчике. — Я петербуржец, — не без гордости сообщил Тимур. — Оно и видно, — подмигнул я, отпивая кофе. Тимур удивился: — Как это? — У тебя налички нет. Мой подкол ему понравился, и он с виноватой улыбкой пожал плечами, признавая поражение жителя мегаполиса перед вызовами провинции. Улыбка у него была очаровательной. Словно внутри него зажигался огонек, теплый отблеск которого искрился на губах и освещал лицо добротой и открытостью. Мне почему-то казалось, что он добрый парень. А может, я просто хотел в это верить. Мы вернулись на стулья и, потягивая горячий кофе, заговорили друг с другом. Тимура замела к нам рабочая пурга. Он был помощником директора уже известной мне петербуржской пышечной «Горячая штучка» и периодически выезжал как представитель начальства в города, где у пышечной были филиалы. Предновогодняя пора у сети выдалась напряженной, и в нашем городе произошли накладки то ли с поставками, то ли с бухгалтерией. Признаюсь честно, я слушал вполуха. Тимур повествовал о своей работе очень умно, профессионально и деловито, а я любовался его лазурными глазами очень нагло. — Неужели все эти вопросы нельзя решить после праздников? — удивился я. — Погнали тебя в командировку тридцать первого декабря. Я не хотел его смутить или, упаси боже, обидеть. Я, наоборот, корыстно радовался, что он здесь. Но лучистая аура Тимура, которая грела меня лучше кофе, слегка померкла. — Я сам вызвался съездить, хотел закрыть вопросы по горячим следам, — отчего-то пристыженно сообщил он. — Праздничного настроения все равно нет. После этого он рассказал, что отмечать Новый год планирует в компании друзей, но она ему неблизкая. Это даже не его друзья, а друзья коллеги, с которым он общается. А потому он, как и я, не слишком расстроен задержкой рейса. Вот и встретились два одиночества. Я сводил Тимура в сувенирный магазинчик «Дьюти Фри», где с полчаса заливался соловьем о наших местных игрушках, оберегах, вышивках и промыслах. Большую часть краеведческих фактов я придумывал на ходу. Выражение лица продавщицы подтверждало это красноречивей любых слов, и Тимур, судя по смешинке во взгляде, быстро меня раскусил, но ему нравилось мне подыгрывать. Вдохновляя меня отзывчивостью, он простодушно восхищался моими историями о родном крае, задавал милые вопросы невежды-туриста, крутил в руках сувениры и в итоге даже купил лохматого домового, который, по моей версии, должен защищать владельца от непрошеных гостей. Мы провели вместе два часа, но для меня время пролетело на одном дыхании. Нам было несложно найти темы для беседы, между нами не возникало неловких пауз, мне было комфортно рядом с Тимуром, а ему, кажется, было комфортно со мной. Рабочая усталость его развеялась, и он засиял, словно включенная в розетку гирлянда, но не та, что агрессивно мигает всеми цветами радуги, а та, что уютно теплится золотом. Авиакомпания выдала нам типичный самолетный ужин в пластиковых контейнерах, и не было ничего милее, чем Тимур, который, старательно разрезав пополам пшеничную булочку, пытается намазать на нее масло пластиковым ножом. Когда я пришел на помощь, Тимур удивился и засмущался, словно забыл, что люди умеют друг другу помогать. Ну зачем я только с ним познакомился? На сердце тянуло печалью. Сейчас сядем в самолет, приземлимся через два часа в Питере, он улыбнется на прощание: «С Наступающим» и навсегда растворится в толпе. Или нет?.. — Да это ни в какие ворота! Издевательство! — самая активная пассажирка нашего рейса, дама лет пятидесяти, которую звали Еленой, со злостью стукнула кулаком по стойке. От испуга юноша-глашатай моргнул. Минувшие два часа потребовались авиакомпании для выяснения того, что у них, оказывается, нет для нас запасного борта. — Ну и что это значит? Что вы предлагаете? — заметали стрелы пассажиры. А предложение у авиакомпании было лишь одно: поскольку все самолеты сейчас на рейсах, нам ничего не остается, кроме как ждать, пока один из них вернется и сможет увезти нас в Питер. — Ну и когда это чудо случится?! — рявкнула Елена. И тут же, словно в трагикомичной пьесе, я, как и Тимур со мной рядом и как все прочие пассажиры нашего злополучного самолета, получил смс с официального номера авиакомпании: наш вылет состоится в девять утра. Его отложили сразу на двенадцать часов. Прежде чем толпа взорвалась возмущением, я услышал растерянный напуганный выдох и одернул себя, чтобы не утешить Тимура прикосновением к ослабшей руке. Застрявшие в терминале пассажиры уже не успевали в Санкт-Петербург на Новый год, и местные побежали сдавать билеты, чтобы разъехаться по домам. С петербуржцами было сложнее. Многие из них с пеной у рта требовали раздобыть им любой борт, хоть «кукурузник», хоть прошлый с одним двигателем, хоть чартер, на который они скинутся. Люди были в истерике. Некоторые пассажиры пыталась добиться гостиницы. И те, и другие угрожали юноше на стойке судами и карами небесными. Разместить людей в гостинице авиакомпания, разумеется, не могла в силу миллиона не зависящих от нее обстоятельств, зато в качестве компромисса предложила возместить стоимость любого ночлега, который пассажиры найдут себе сами. — Да вы с ума, что ли, сошли?! — завопила Елена. — Где мы возьмем свободные номера в новогоднюю ночь?! Меня же волновал не столько Новый год, сколько реакция Ярика. По-хорошему в этот раз я должен был ему позвонить. Но я не хотел слушать, как голос, который раньше признавался мне в любви, станет желчно клясть меня последними словами. Воспоминания о Ярике были для меня ценнее нынешних отношений с ним. И я ему написал. Писал, что прошу прощения, что меня подвели так же, как сто пятьдесят других пассажиров, что я в последний раз лечу этой безответственной авиакомпанией, что буду в Питере завтра и останусь хоть на все праздники, если Ярик по-прежнему готов меня видеть. Прочитав сообщение, Ярослав молчал минут десять. Я почти собрался ему звонить, но в итоге он все же ответил: «Не приезжай. Отмечай Новый год один в своей убогой квартире со своим убогим котом. А я найду, с кем провести время» Я понимал, что Ярик смертельно обижен, но Тарас-то чем виноват?.. Еще раз извинившись, я убрал телефон в карман. Пока все вокруг паниковали, я чувствовал малодушное облегчение. Будто экзамен отменили. Будто болезнь не обнаружили. Я был предоставлен сам себе. Я думал об одинокой новогодней ночи в «убогой квартире с убогим котом» и радовался. Меня не задел даже намек на то, что Ярик отправится к другому парню. Я давно знал, что у него есть другой парень. Или даже не один. И меня это давно не трогало. — Домой поедешь? — услышал я осторожный вопрос. Заметив, что я отвлекся от телефона, Тимур решился подойти. — Да, домой, ага… — несвязно промямлил я, все еще оглушенный свалившейся на меня свободой. — А ты? Тимур оглянулся на стойку авиакомпании, где продолжались бои не на жизнь, а на смерть, и тоскливо поправил лямку рюкзака: — Гостиницу они не дают. В городе я никого не знаю. Так что буду здесь. Поработаю немного. Ребята собрались заказать еду прямо сюда и отметить Новый год всеми пассажирами, которые остаются. Может, будет весело. Утром расскажу. Если вернешься. — Поехали ко мне, — предложил я прежде, чем подумал. Хотя в таких случаях думать как раз обычно лишнее. Солнечные блики вспыхнули на голубых волнах его взгляда, а пальцы крепче сжали лямку рюкзака. Взволнованный, я не мог понять, обрадовал его или оттолкнул, а потому начал глупо пояснять: — У меня своя квартира, там есть диван, душ, можно спокойно отдохнуть. Да и я бы не встречал Новый год один. Родители в гостях, даже к ним не заявишься. Еще у меня живет кот. Его зовут Тарас… Тимур расплылся в улыбке, и вьюга внутри меня в тот же миг улеглась. — Поехали, — согласился он. — Только пообещай, что не убьешь меня в новогоднюю ночь. — Ну, это было бы хамство, — засмеялся я, накидывая на плечи куртку неуклюжими от счастья руками. Через пятнадцать минут, дождавшись машину, мы отправились из аэропорта в сторону моего дома. Таксист содрал чуть не тройной тариф, но ни меня, ни Тимура это не беспокоило. Словно ребенок в эпицентре приключений, Тимур завороженно смотрел, как за окнами мерцают, уплывая вдаль, разноцветные огни, а я смотрел на него, потому что городские украшения на его фоне блекли. В машине играли тематические песни, таксист, надев тканевый красный колпак, задорно подпевал: «Новый год к нам мчится!», и, когда мы огибали центральную площадь с елкой, горками и ледяной фигурой Деда Мороза, Тимур восхищенно шепнул: — Как красиво… — Ты ненадолго приезжал? — спросил я, чтобы не сжать его руку в своей. — На три дня, — Тимур проводил улыбчивым взглядом компанию с ватрушками и бенгальскими огнями. — Я работал и ничего не видел, кроме пышечной, съемной квартиры и ближайшего продуктового. Пока он отвлекся на сияющие инсталляции с рождественскими ангелами, я наклонился к водителю, сунул ему купюру и попросил сделать крюк через проспект, который в этом году украсили особенно ярко. Проспект произвел на Тимура впечатление. Безоблачный взгляд то и дело замирал на мне, делясь восторгом, и я притворялся, что тоже оцениваю гирлянды впервые. Обычно наш городок украшают неказисто, но в этом году, прислушавшись к просьбам жителей, администрация расщедрилась на иллюминацию и достойные украшения. Будто чувствовали, что Тимур приедет. Дома мы надолго не задержались: даже не включив в прихожей свет, бросили куда-то «ручную кладь» и побежали в продуктовый, пока он не закрылся. Раз Новый год я планировал провести в Питере, то еда у меня осталась только для Тараса. Ни салатов, ни фруктов, ни алкоголя. Я мог попробовать заказать доставку, но не был так оптимистичен на ее счет, как пассажиры, оставшиеся в аэропорту, да и Тимур сознался в темноте прихожей, что неплохо готовит, а накрошить крабовый для него вообще не проблема. Разве я упустил бы шанс увидеть, как он готовит?.. Мы петляли по дворам и смеясь скользили по льду, который никто и не думал посыпать песком с начала заморозков. Беспокоясь, что модные петербуржские ботинки Тимура не приспособлены к нашему гололеду, я то и дело подскакивал ближе: вдруг начнет падать. Но Тимур показывал чудеса эквилибристики, перепрыгивал между сугробами, как олененок, и нарочно проезжал по ледяным дорожкам, которые старательно укатали подростки. Хотя до Нового года оставалось почти два часа, кругом грохотали салюты, и Тимур тоже воодушевился купить такой: — Запустим после курантов. Возвращались мы с пакетами продуктов, с шампанским, распиханным по карманам, и с фейерверками под мышкой. Хорошо, что обратно я догадался повести Тимура не дворами. Всю дорогу я рассказывал ему, как в детстве взрывал с одноклассниками самодельные петарды, и так увлекся, вдохновленный перезвоном его смеха, что чуть не навернулся на льду у самого подъезда. Тимур в последний момент успел подхватить меня за локоть: — Сейчас бы шампанское разбил! А я на миг окунулся в рассветное море его глаз и едва не шепнул: «Плевать». Тарас не очень понимал, что происходит. Он у меня был кот гордый и самодостаточный. Периодические отъезды хозяина в Питер его не смущали. В это время к Тарасу заглядывала мама. Но вот если хозяин заваливался обратно среди ночи да еще и с каким-то непоседливым чужаком, Тарас впадал в ступор. — Какой он у тебя пушистый! — Тимур скинул ботинки, повесил куртку на крючок и опустился на корточки, чтобы лучше рассмотреть Тараса, который, в свою очередь, не слишком гостеприимно выглядывал из-за косяка двери. — Он не просто пушистый, он семь кило весит, — усмехнулся я, потащив на кухню пакеты. От Тимура пока толку было мало: сперва он должен был потискать кота. Впрочем, Тарас мой был не лыком шит и так просто в руки не давался. Мне даже стало за него неловко. В квартире кроме меня бывали только родители и раз в три месяца Ярик, так что Тарас, похоже, отвык от людей и одичал. Когда я разобрал продукты и вернулся в прихожую, Тимур все еще сидел на корточках, уговаривая Тараса выйти познакомиться. Ну е-мое, Тарас, я бы уже давно сдался. Притворяясь, будто наблюдаю за сценкой, я на самом деле наблюдал за Тимуром. Привалился плечом к стене и глядел сверху вниз, как он подманивает кота, улыбается ему и хвалит за то, какой он упитанный и щекастый. Я поддавался обаянию Тимура быстрее Тараса, но и тот в конце концов не выдержал. Выплыл в прихожую, покружился возле нас, поразмыслил, а потом, решившись, ткнулся мордой в раскрытую ладонь Тимура. — Какой он классный! — Тимур просиял и начал почесывать кота за ушами. А тот еще нарочно потянулся, бока свои подставил, потом вообще на пол шлепнулся и вывернулся пузом кверху. Ну Тарас, зараза. С Яриком так никогда не нежничал. Руки ему расцарапывал, даже шипел иногда. А в Тимура почти сразу влюбился. Похож он на меня, конечно, Тарас мой. — Ого, сколько времени! — вдруг спохватился Тимур, бросив взгляд на свои Apple Watch. — Час остался! Час до Нового года, а у нас гора крабовых палочек на столе. Тимур как настоящий начальник, не понаслышке знающий кулинарию, взял все в свои руки. Я же, напротив, в готовке был полный профан и без подсказок смог только включить телевизор. Запросто надев мой фартук, который всю жизнь провисел как элемент декора, Тимур запорхал по кухне, объясняя, что варить, что крошить и куда все это складывать, и в то же время подпевал телевизору: «Кабы не было зимы в городах и селах…». Пел он прелестно, потому что совершенно этого не умел, но совершенно не мог удержаться. Мне так хотелось поймать его и сгрести в охапку, но порыв бы испугал его, а для меня было важно, чтобы он чувствовал себя в безопасности. Мы вместе готовили многострадальный крабовый салат, время близилось к полуночи, мы ничего не успевали, и впопыхах наши руки натыкались друг на друга сперва случайно, а вскоре и нет. От каждого такого касания Тимур несмело улыбался, а во мне разливалось тепло. Его глаза лучились симпатией, от которой сердце пускалось в пляс, и, наверное, взаимность моя была ему очевидной, потому что он все сильней избегал прямых взглядов, но все чаще с надеждой касался моей руки. Мы успели накрыть стол, быстро перекусили, я прогнал Тараса, который пытался стащить колбасу, Тимур сердобольно его чем-то подкормил вдогонку, и ровно в двенадцать часов в руках у меня хлопнула пробка шампанского. Скорей наполнив бокалы, я повернулся к Тимуру, чтобы сказать: «Поздравляю», но, соприкоснувшись с его взглядом, понял, насколько глупыми будут сейчас все слова. Слова нам были не нужны. Да и шампанское, кажется, тоже. Согласие ясных глаз было первым, что я увидел в наступившем году, и Тимур взволнованно выдохнул, прежде чем я потянулся к нему и поцеловал. По телу разлетелась дрожь, в груди взорвался фейерверк, я обнял Тимура, привлекая ближе, а он совсем не был против: улыбнулся сквозь поцелуй и подался навстречу. С ума сойти, я целовал кого-то в первый раз больше семи лет назад. Семь лет после встречи с Яриком я не знал, как это, когда впервые. Да и не было так с Яриком. Так головокружительно. Меня будто подхватило, вынесло в невесомость, раскидало на атомы, а я и рад был. Губы у Тимура оказались нежными, податливыми, с игристым сладким привкусом шампанского, который сразу ударил мне в голову. Я погружал пальцы в плюш толстовки, а Тимур льнул ко мне с доверием и опаской, словно боялся сделать что-нибудь не так. Все так. Все. Я чувствовал, что моя ласка ему нравится, что я сам ему нравлюсь, и не знал, как справляться с восторгом. Когда наши губы разомкнулись, по телевизору вовсю пели гимн. — С Новым годом, — шепнул я, проводя тыльной стороной ладони по щеке Тимура. Он зажмурился от удовольствия. А потом, открыв глаза, шаловливо ими сверкнул: — Пойдем салюты запускать. И мы, оставив крабовый салат под присмотром Тараса, как полоумные помчались во двор. Только шампанское захватили. Не знаю, кто нас так гнал. Счастье, наверное. Тимур натягивал шапку прямо в подъезде, смеясь: «Леня, ну стой! Подожди!», а я судорожно хлопал себя по карманам в поисках зажигалки. Теперь бояться было нечего. На скользком льду я крепко держал Тимура за руку, а он прижимался ко мне, чтобы нет-нет да и ткнуться губами в щеку. За школой возле моего дома был пустырь, тот самый, где я в детстве взрывал с пацанами петарды. А теперь, почти двадцать лет спустя, убедившись, что никто не занял пятачок раньше, я осветил его редким петербуржским солнцем. Мы не особо разобрались, что купили в ларьке с пиротехникой, да и сейчас не были внимательны. Фейерверки разлетались в темноте на фоне наших поцелуев. Я поправил на Тимуре его шапку набекрень, а он в ответ накинул мне на голову капюшон куртки. Я был из тех, кто не носит шапки даже в тридцатиградусный мороз, а Тимур был из тех, кто заботится. — Зря я столько шампанского выпил… — шепнул Тимур, прячась в моем капюшоне. — Я что-то совсем пьяный. — Ты же выпил полбокала, — я сомкнул руки в кольцо у него за спиной. — Я мало пью, а с шампанского меня сразу развозит, — сознался Тимур. — Что ж ты мне не сказал? — Не хотел портить момент. Ну и какие у меня были шансы устоять перед ним? Вернувшись домой под бешеный грохот салютов, мы наскоро убрали бардак, в который Тарас превратил наш праздничный стол, и рассеянно посмотрели новогоднюю ерунду по телеку. Мне было плевать, что показывают, я даже не запомнил канал. Усевшись на диване между мной и сонным Тарасом, Тимур сложил голову на мое плечо, и мне было так уютно, что не хотелось даже шевелиться. Я перебирал в своей руке тонкие пальцы, привыкшие стучать по клавиатуре макбука, поглаживал их, а иногда, поддаваясь сантиментам, подносил к губам и целовал. Это Тимуру особенно нравилось. Он расплывался в улыбке и мурчал теплым, как шерсть, полутоном, что я очень хороший. Так немного, оказывается, нужно, чтобы сделать человека счастливым. Всего-то шепнуть в новогоднюю ночь, что он хороший. Засиживаться мы не стали. Вылет перенесли на девять утра, так что будильник пришлось заводить на семь. Пока Тимур шумел водой в ванной, я постелил свежее белье на всех двух своих спальных поверхностях. Квартира у меня была однокомнатной, но просторной, так что во время ремонта даже удалось отделить гипсокартоном от общего пространства небольшую спальню. После этого родители стали звать мою квартиру вместо унылой «малосемейки» солидной «евродвушкой». Тимур вышел из ванной в моем длинном махровом халате, взъерошивая волосы, и я тут же бросился рекламировать ему диван в большой комнате и кровать в спальне, чтобы не ополоуметь от красоты. — Ты комплекты перепутал, — вдруг засмеялся Тимур, прервав меня на полуслове. Я поначалу не понял, что он имеет в виду, а потом глянул повнимательней и точно: диванную простынь я натянул на кровать, а кроватную на диван. Интересно, что у меня это как-то получилось, даже хотя мои спальные плоскости были разными по параметрам. Ну, квадрат и прямоугольник, например. Тимур, конечно, без труда догадался, почему я такой рассеянный. А я, не спуская с него зачарованных глаз, погасил верхний свет и оставил ночник. Мы шагнули друг к другу в полумраке, словно исполняли интуитивно понятый нам обоим танец. Я ощутил прибрежную свежесть собственного геля для душа, отчего внутри затеплилось спокойствие: я дома, в моей жизни все хорошо, а человек, которого я так сильно хочу обнять, отвечает взаимностью. Я осторожно завел руку Тимуру за спину, погладил по уютному ворсу халата и, набравшись смелости, мягко нажал под лопатками, чтобы привлечь к себе. На мой поцелуй Тимур отозвался без колебаний. Я с ума сходил от того, что он тянется за ним вверх. А потом, отстранившись, я ощутил, как он кладет ладонь мне на грудь и шепчет жарким выдохом по коже: — Я не такой… — Я тоже, — говорю, — не такой. А мы с ним оба были такие. И оба об этом знали. Тимур еще с минуту поколебался: целовал меня не спеша и невесомо, переплетал наши пальцы, жмурился и расплывался в разнеженной улыбке, чуть склонив голову набок, пока я обнадеженно прикасался губами к его скулам и лбу. Но все же целомудрие взяло верх. — Я, наверное, в спальне лягу, хорошо? — Тимур отступил от меня, и в переливчатом блеске его глаз я увидел отражение своего разочарования. Мы разошлись, как в море корабли: приняв душ, я рухнул на диван, а Тимур скрылся за газовой шторой, которая отделяла постель от остальной комнаты. Я не верил, что все вот так кончится, и не разрешал себе спать. Я был не удовлетворен во всех смыслах этого слова. Пойти к Тимуру и проявить настойчивость я не мог. Это перечеркнуло бы все, что между нами произошло, и показало бы меня ровно с той стороны, с какой я точно не хотел показываться. Оставалось лишь ждать и верить в чудо. Чудо случилось через полчаса. — Леня, ты спишь? — шепотом позвал Тимур, и я, такой же довольный, как чавкающий на кухне Тарас, повременил с ответом, чтобы приглушить бестолковую ликующую улыбку. — Нет, не сплю, а что такое? — отозвался я самым невинным на свете тоном. — Можно с тобой лечь? — так же невинно попросил Тимур. — В спальне душно, не получается заснуть. Он должен был предложить мне поменяться местами, или я должен был сейчас ему это предложить. Но мы стремились к другой цели, и ни я, ни Тимур не простили бы второго, если бы он ляпнул такую тупость. — Да, конечно, ложись, — я гостеприимно подвинулся. — Только здесь тесновато… — Ничего. Он перебежал через комнату и юркнул ко мне под одеяло. Я и секунды не продержался, прежде чем его обнять. Он был в моей футболке и своих «выездных», как он назвал их, пижамных штанах, а я был на седьмом небе. За окном продолжали греметь салюты, вспышки пробивались через шторы и освещали комнату цветными тенями, и я, положив подбородок на макушку Тимура, наивно представлял, что Новый год никогда не закончится. — Ты мне нравишься, Леня, — вдруг сознался Тимур, застенчиво и отчего-то нерадостно. — И ты мне, — я слегка отъехал по подушке, чтобы было удобней разговаривать. — У меня есть одна проблема… — Только одна? — подтрунил я. Губы Тимура дрогнули в улыбке, но взгляд был устремлен между моих ключиц. В этот момент я немного напрягся. Я же ничего о нем не знаю. Вдруг у него настоящая проблема, серьезная, и он мне потому отказывает? Вдруг у него кто-то есть в Питере? Вдруг у него ВИЧ? Вдруг он вообще не гей?.. Но проблема заключалась в ином. — Я привык, что парни хотят от меня только одного, — прошелестел Тимур. — Ну, из-за того, как я выгляжу. — Ты очень красивый, — вставил я, уже позже сообразив, что момент неподходящий. К счастью, Тимура мой комплимент не оттолкнул. — Мне часто предлагают познакомиться, выпить, провести вместе время. Поначалу это было прикольно, я чувствовал себя популярным, но потом понял, что им не нужно со мной ничего серьезного, — расстроенно произнес Тимур. — Все хотят попробовать меня из любопытства. Это бесит. Во мне тут же восстала праведная совесть. Ну а я чем лучше этих «всех»?.. — У меня никогда не было долгих отношений, месяц максимум, — Тимур вздохнул. — У тебя были? — Да, пять лет, — я решил опустить два бонусных года наших с Яриком мучений на расстоянии. Тимура мои достижения восхитили: — Пять лет! А сейчас у тебя кто-нибудь есть? — Нет, — во мне ничего не дрогнуло. Я не чувствовал, что обманываю Тимура. Я чувствовал, что Ярика давным-давно в моей жизни нет. — Я разочаровался в парнях и решил, что больше не буду всем верить. Буду циничным и расчетливым, пусть добьются сначала, — заявил Тимур. — У меня не очень получается, да?.. — Я не хочу пользоваться твоим доверием, — я и правда не хотел. Да, у меня были планы на Тимура и я был бы рад их воплотить, но если это не принесет ему радости, то зачем?.. — Мне надоел мрак в личной жизни, поэтому последние полгода у меня ничего не было, кроме работы, — Тимур застыдился. — Если ты понимаешь… Я понимал. — Ты не против полежать вместе? — осторожно предложил я. — Мне нравится, что ты со мной. У нас отличный крабовый получился. И ты обалденно целуешься. И Тарас тебя одобрил. Тимур ткнулся лбом в мою грудь, и плечи его дернулись от беззвучного смеха. — Ты согласен просто полежать? — переспросил он с недоверием. — И не обидишься? — Не обижусь, — я был совершенно серьезен. — Я рад, что встретил тебя. В тебе столько света, я чуть не ослеп. Поверить не могу, что другие этого не замечают. Кретины они, что ли? Ты меня за пару часов сделал лучше и счастливей, чем я был на протяжении нескольких лет. И я не имею права портить тебе настроение или, тем более, обижать в новогоднюю ночь. В этот момент Тимур наконец поднял на меня взгляд: разомлевший, растроганный, а еще подозрительно безотрывный. Мне показалось, что он мне не поверил, решил, что я все нарочно, корыстно, а он вдруг придвинулся ко мне вплотную и шепнул: — Я тебя хочу. И рефлексы мои так активно ему отозвались, что я брякнул, как идиот: — Ого. — Только можно тебя попросить… — Тимур уже дотрагивался губами до моих губ, а я уже знал, о чем он попросит. — Грубым не буду, обещаю, — шепнул я, и Тимур, оценив мою чуткость, проник под мою футболку теплой ладонью. Он зря беспокоился: я ни за что не проявил бы к нему грубость. Такие клише «хорошего» секса, как жесткость, темп и животная страсть, совершенно не подходили Тимуру, да и я ставил чувственность выше похоти. Мне нравилось растягивать удовольствие. А в первый раз я уж точно не собирался торопить события. Вместо того, чтобы повалить Тимура на спину и взять с агрессией, как он, наверное, боялся, я медленно снимал с него футболку, изучал ладонями его поджарый торс и согревался бархатистой теплотой его кожи, словно путник, который нежится в оазисе. Тимуру это нравилось, он расплывался от моих ласк, и каждый раз, когда мои руки притрагивались к особенно уязвимым участкам его тела, с приоткрытых губ его срывался вздох. Так я выяснил, где его лучше всего целовать: за мочкой уха, по нежному изгибу шеи, вдоль позвоночника. Я не спешил, позволяя ему покрываться мурашками и смущаться прямоты своих реакций столько, сколько он захочет. Пока я исследовал его, он исследовал меня: стащил мою футболку и гладил по плечам и лопаткам, припадал губами к ямочке между моих ключиц и робко скользил до груди, отчего я тут же срывался с дыхания. У меня были парни до Ярика, тоже, как и у Тимура, ничего серьезного, но я впервые испытывал столь щемящую нежность. От того, как Тимур ко мне прикасался, я начинал верить, что дорог ему. Конечно, это был самообман. Я не мог проникнуть в его сердце за то малое время, что мы провели вместе, но его искренность в моменте изменяла реальность, и я был ему благодарен за возможность это пережить. Тимур удивился, когда я вместо того, чтобы нависнуть над ним или перевернуть на живот, придвинулся сбоку. — Все в порядке? — я обнял его одной рукой. — Тебе нравится? — Да… — шепнул он, а сам напрягся, понимая, что мы приближаемся к основному. Я начал поглаживать его внизу живота, одновременно касаясь поцелуями за ухом, а после, когда он немножко расслабился, спустил руку ниже, услышал сдавленный стон и, сжав сильнее, провел вверх-вниз. Вот теперь Тимуру было хорошо. А должно было стать еще лучше. Я втянул в рот мочку его уха, обвел кончиком языка и сразу ощутил, как Тимур толкнулся мне в кулак. Ну вот, другое дело. Мне пришлось прерваться, чтобы вытащить из письменного стола смазку и презерватив — боже, спасибо, что они там были — и, вновь обняв Тимура со спины, я отвел его колено в сторону. Он заерзал по простыни от волнения и желания, так что я не стал его долго томить. Поза для него была непривычной, и он вспыхнул блаженством, когда я осторожно проник в него пальцем. Я боялся ему навредить и готовил как можно бережнее и тщательнее, продолжая целовать по плечам и вдоль шеи, пока он не изворачивался так, чтобы накрыть мои губы своими. Чем дальше я заходил в своих ласках, тем более раскованными становились его поцелуи. Он постепенно отпускал страхи, доверялся мне, а в какой-то момент я заметил, что он, подаваясь ко мне бедрами и блуждая языком у меня во рту, свободной рукой ласкает себя сам. Так, ну кажется, мое блюдо готово. Я надел презерватив и поддернул Тимура ближе. Он слегка испугался от резкости. Пришлось притормозить: — Все хорошо? — Да-да… — прозвучало куда увереннее, чем в прошлый раз. — Я так хочу тебя, так сильно, так…ох… Он растекся у меня в объятиях от плавного скольжения внутрь. Не знаю, какие у кого предпочтения, но у меня эта поза любимая. У Тимура теперь, кажется, тоже. Если у меня был всего один шанс произвести на него впечатление, я правильно сделал, что пошел с козырей. Я никуда не спешил, давал нам обоим все чувствовать, а, погружаясь внутрь, на миг замирал, чтобы забрать в себя мелкую дрожь, пролетавшую по телу Тимура. Я старался быть аккуратным и следил, чтобы Тимуру нравилось. А ему нравилось. Еще как. Я и представить не мог, что этот недотрога устроит, а он в какой-то момент прикрыл глаза, подался ко мне спиной и, перебросив через меня ногу, лег сверху. Ого. Вау. С Яриком у меня так не было. Да ни с кем не было. Да пошел он вообще, этот Ярик. Я занимаюсь сексом с нереальным парнем. Я чуть согнул ноги в коленях, чтобы было удобней, и подался вверх, вырвав из груди Тимура сладкий стон. Можно было на этом закончить, но я сдержался. Слишком волнующе Тимур прогнулся в пояснице и слишком приятной была тяжесть его тела. Хотя о чем я, какая тяжесть? У него в теле была только легкость. Я обхватил его рукой поперек груди и задвигался активней. Тимур откинулся на меня, затылком на мое плечо, и поймал мои губы поцелуем. Рука его нашарила мою руку и скорей направила к паху, потому что Тимур был на грани. Я тоже был на грани и, когда он, воспользовавшись моей секундной паузой, вдруг начал сам неторопливо вращать на мне бедрами, насаживаться, приподниматься и снова пускать в себя, я не выдержал. Это было слишком. Меня взорвало на тысячи ярких осколков, швырнуло вверх, впечатало в простыню, я на секунду вообще отрубился, а потом, очнувшись, увидел, что Тимур еще лежит на мне, но такой же, как я, обмякший и опустошенный. По пути в душ он напоролся на тумбочку, а потом на Тараса и на его возмущенное «Мяу» шепнул в темноте: «Ой, прости». Да, Тарас, прости нас за все. У тебя, наверное, выдалась не лучшая новогодняя ночь. Мы с Тимуром долго лежали в обнимку и, обалдевшие от экстаза, ничего не могли говорить. Тимур рассеянно водил кончиком пальца по моей груди, а я дремал блаженно, но чутко, боясь, что разомкну руки — и счастье мое исчезнет. — Можно спросить тебя насчет внешности? — уж если исчезнет, то сперва я должен был прояснить мучивший меня вопрос. Тимур вздохнул: — Спрашивай. Тон его говорил сам за себя, поэтому я пошел на попятный: — Тебя все, наверное, спрашивают. Если не хочешь, я не буду. Извини. — Тебе можно, — миролюбиво разрешил Тимур. — Слушаю предположения насчет моей национальности. Ни за что не угадаешь. — Да? — я удивился. Тимур кивнул. — Ну ладно, попробую хотя бы. Ты татарин. — По папе. Это легко, — улыбнулся Тимур. — Давай дальше. — Так… — заинтригованный, я отстранился от Тимура и вгляделся в лукавые глаза цвета летнего неба. — Мама у тебя, наверное, аристократичная, что-то скандинавское в ней есть… Упоминание Скандинавии внезапно попало в цель. Тимур восхищенно приподнял брови: — Очень близко. Ты в правильном регионе. — Подожди, твоя мама не из России?! — оторопел я, и Тимур, посмеявшись, сжалился: — Она датчанка. — Серьезно?! — Ага, — Тимур был доволен произведенным эффектом. — Она приехала учиться в Питер и в университете познакомилась с папой. Потом они поженились, родился я, и мама получила гражданство России. — А датский язык ты знаешь? — поинтересовался я. Впервые в жизни видел датчанина. Тимур пожал плечами: — Ну так, на уровне быта. И татарский тоже. Но его получше. Видимо, потому что татарин я наполовину, а датчанин только на четверть. — В смысле на четверть?.. — А по мне не заметно? — Тимур хмыкнул. — Я же смуглый. Я самозабвенно провел ладонью по его обнаженному плечу. Смуглый — слишком простое слово. Кожа у Тимура сияла, будто красное золото. — Дедушка по маминой линии кубинец, — раскрыл последнюю карту Тимур, разнежено ластясь ко мне. — Такая вот гремучая смесь. — Ты потрясающий, — шепнул я, имея в виду куда больше, чем происхождение. Просыпаться утром было тяжело. И не потому что спали мы часа четыре. Еще не открывая глаз, я ощутил на сердце тоску. Пока надрывался будильник и я пытался нашарить его на столе, Тимур протестующе сопел, прижимаясь ко мне теснее. Он решил, что, если не вставать, реальная жизнь отступит. — Тимур… — я ласково поцеловал его в макушку. — Тима… — Скажи еще, — сонно пробормотал он. ­— Как? Тима? — было странно, волнительно звать его кратким именем, но мне хотелось, прежде чем все закончится. Тимур расплылся в улыбке и натянул на нас обоих одеяло: — Еще пять минут. Сборы проходили молчаливо. Я сложил постельное белье и прибрался на кухне, а Тимур переоделся из моей домашней футболки в свою толстовку с надписью Dream big. Завтракать у меня было нечем, но до вылета оставалось немного времени, чтобы перекусить в аэропорту. Вряд ли утром первого января в городе работало что-то еще. — А ты не поедешь? — Тимур, сидя с рюкзаком на диване, открыл на айфоне приложение для вызова такси. До этой минуты мы оба старательно игнорировали, что я не спешу одеваться. Я даже не думал, что будет так горько. — Тимур, слушай… — Все нормально, забей, — равнодушная беспечность в его голосе надломилась, выдавая чувства, и он пристальней уткнулся в айфон. — Я собирался встречать Новый год в Питере, а сейчас мне вроде как незачем туда ехать, — и вроде как незачем было пояснять очевидное и разбивать человеку сердце, но я почему-то не закрыл вовремя рот. Тимур вскочил на ноги: — Машина будет через пять минут. На меня он не смотрел, и, пока суетливо порхал в последний раз по квартире, аура доброты и участия, гревшая меня с момента знакомства, угасала. Я наблюдал за Тимуром, и становилось зябко. Он был такой грустный, плечи его поникли, руки хаотично перебирали содержимое рюкзака, и шапку свою он натянул до самых глаз, словно прячась. Ему было стыдно от своей доверчивости. Он вновь открылся первому встречному, глупо понадеявшись на чудо. Но чудес не бывает. Даже новогодних. Ведь не могу же я просто взять и… Я поймал его за руку у самой двери: — Постой. Думал, он вырвется, оттолкнет меня и сбежит. У него был повод меня невзлюбить. Машина ждала у подъезда, пора было ехать в аэропорт. Но Тимур несмело глянул на меня исподлобья, и я почувствовал, как его ладонь сжимает мою в ответ. — Я тут подумал… — голос меня подвел и дрогнул от масштаба безумия, в которое я собрался нырнуть. В груди затеплился огонек. Это Тимур, догадавшись, что сейчас случится, принялся оживать. — В общем, я подумал… — ну какой же я становлюсь придурок в самые важные моменты. Тимур улыбался и терпеливо ждал, когда я завершу эпохальную речь. И я собрался с духом. — Всегда мечтал провести новогодние праздники в Питере. Счастье озарило лицо Тимура, он метнулся ко мне, обхватил и прижался, утопив в объятиях своего пуховика. Я даже покачнулся от пылкости. Да неужели я в самом деле собирался его отпустить?.. — Давай скорей, я задержу таксиста, — Тимур оставил на моих губах горячий поцелуй и полетел по лестнице, напрочь забыв о рюкзаке. Я подхватил свою дорожную сумку, валявшуюся в прихожей со вчерашнего вечера, закинул на плечо рюкзак Тимура и, потрепав на прощание Тараса, выбежал в подъезд. Через два этажа опомнился, вернулся и надел куртку. В этот раз с рейсом все было в порядке. Борт заменили, двигатели работали исправно, за полчаса до вылета, как и положено, объявили посадку, и, пока мы стояли в очереди, Тимур очень трогательно переживал, вдруг кто-нибудь про нас догадается. Наблюдать за пассажирами было забавно. Кто-то лениво зевал и поглядывал на часы, другие, познакомившись накануне, общались группками или компаниями. Из толпы сразу выделялись веселые сплотившиеся петербуржцы, которые отмечали Новый год в аэропорту. Но мы с Тимуром, конечно, были лучше всех. Наши места оказались в разных частях самолета, и я коснулся его руки перед недолгой разлукой, пока мы шли по рукаву. Но два часа полета я не продержался. Едва мы набрали высоту и на табло погас указатель о пристегнутом ремне безопасности, я отправился в гости. Я не один так, кстати, поступил. Рейс у нас был дружным и шумным, и бедные стюардессы только и делали, что призывали пассажиров к порядку. Пообщаться с Тимуром мне, правда, не удалось: укутавшись в толстовку, он весь полет проспал, а я бродил туда-сюда, борясь с желанием хвастаться каждому встречному, что он теперь мой. Это были лучшие новогодние праздники. Я жил у Тимура в квартире-студии на севере Питера. Тимур смущался: «Маленькая, зато своя», рассказывал о планах накопить на однушку поближе к центру, а я умилялся тому, что на своих двадцати квадратных метрах он поставил шкаф для фигурок персонажей «Звездных войн», «Сверхъестественного», «Игры престолов» и других известных фильмов и сериалов. Мы целыми днями гуляли по Петербургу, и я заново узнавал город, к которому раньше был равнодушен. Тимур показывал свои любимые места, уютные, симпатичные, чем-то памятные сердцу и не имевшие ничего общего с холеными туристическими объектами. Мы заглядывали в крошечные дворики, уединенные заснеженные скверы, согревались в авторских кофейнях и ездили смотреть на бескрайнюю застывшую гладь Финского залива. Тимур бережно возил меня на своем серебристом «Жуке» и за рулем смотрелся просто очаровательно. Немного погрузившись в мир Тимура, я понял, что, несмотря на внешнюю хрупкость, к двадцати пяти он уже многого добился: заработал на квартиру и машину, мог запросто позволить себе технику Apple, которая в моем родном городе до сих пор считалась признаком статуса, имел свободные средства на развлечения и даже коллекционирование фигурок. Он неплохо жил, но в жизни его ощущалось бездонное одиночество, которое он заполнял работой. Ему начали звонить уже второго января. Пышечные открылись, директор отдыхал, а Тимур как заместитель был вынужден прояснять вопросы. Я чувствовал, что не имею права встревать в его работу, но также чувствовал, что он слишком много на себя берет, а коллеги вовсю пользуются его отзывчивостью и безотказностью. Тимур привык отдавать работе все силы и время, потому что кроме работы у него ничего не было. Я решил это изменить. Ненавязчиво присматриваясь и ни на что не претендуя, я старался отвлекать Тимура от забот и показывать ему радости отдыха. Ему это было непривычно, но приятно. С каждым днем он все неохотней вникал в чужие проблемы и все больше тянулся ко мне. Ему нравилась беззаботность, нравились наши свидания, и пицца, которую мы заказывали домой, ему нравилась, и особенно нравились наши ночи… В середине праздников он впервые попросил коллегу разобраться в вопросе самостоятельно и не дергать его по пустякам. Он пришел в такой восторг от собственной смелости и твердости, что на радостях мы купили шампанское. — Я начал забывать, что главное в жизни далеко не работа, — признался Тимур, поднимая бокал. — Напоминай мне об этом почаще, пожалуйста. Я разлучился с ним один-единственный раз: когда отправился к Ярику. Мне хотелось расставить все точки над i. Ярослав выделил мне час в своем плотном графике, мы сели за столик в кофейне под названием «Буше», и я без обиняков рассказал, что встретил другого. В лице Ярика не дрогнул ни один мускул. Возможно, он научился мастерски скрывать эмоции, но скорей всего, ему было плевать. Пожелав мне «удачи во всех начинаниях», он наконец сознался, что уже больше года состоит в отношениях. Выходит, после переезда в Петербург любовь Ярика ко мне прожила всего несколько месяцев. Ну что ж. Я всегда это подозревал. Мы обменялись на прощание взглядами, в которых должна была читаться боль утраты, но читалось лишь освобождение, и Ярик растворился в толпе Невского проспекта. Тимур знал, куда и по какому поводу я отлучался. Я объяснил ситуацию, и он меня поддержал, но все равно беспокоился, что титанические годы с Ярославом сотрут в порошок его собственные несколько денечков. У него не было опыта долгих отношений, и он не понимал, что они умирают задолго до расставания. Пришлось мне рассеивать тревогу свиданием. Это было первое свидание в Петербурге, которое устроил я, а не Тимур. — Я нашел в Интернете одно место, там есть каток с видом на Финский залив, — я скорей вбил адрес в навигатор, чтобы показать Тимуру, куда ехать. — Вот. Называется Севкабель Порт. — Ого, прикольно! Никогда о нем не слышал, — Тимур хотел мне подыграть, но вместо этого сразу себя выдал, засмеявшись. — Я туда без навигатора доеду. Так я узнал, что Севкабель Порт — это весьма популярное место отдыха петербуржцев. Каждый наш день был особенным, но больше всего мне запомнился тот, в который город накрыла вьюга и мы с Тимуром остались дома. Пока за окнами надрывался ветер, мы смотрели в кровати «Доктора Кто», обменивались ленивыми поцелуями, пили чай и дремали в обнимку. Тимур рассказал мне про всех этих докторов, кто в каком сезоне играл, кто ему нравится, кто не нравится, а я не переставал удивляться, как он помнит маркетинговые планы у десяти пышечных и десять сезонов сериала. Вечером мы устроили романтический ужин при свечах. Тимур божественно готовил, а я, надеюсь, так же божественно, ему помогал. Помня, как Тимур поначалу зажимался у меня объятиях, я старался быть нежным, и он, благодарный, подарил мне волшебную бессонную ночь. Наша идиллия показала, какой может быть моя жизнь. Я намек понял. В конце праздников я вернулся в родной город, но сердце мое осталось с Тимуром. Мы часто переписывались, хотя ни разу не созвонились: созвоны вызывали у меня неприятные ассоциации. А в начале февраля, уладив вопросы с работой и квартирой, я сунул под мышку Тараса и переехал в Петербург. Говорят, Новый год – это время, когда случаются чудеса. Я могу это подтвердить. И мое Новогоднее чудо тоже.