Смысл жизни — концепция

— Я заебался. Чуя шумно выдохнул, рывком запрыгнул на подоконник и пошарился ладонями по боковым карманам — где-то в одном из них затесались полупустая пачка. На сигареты денег не было, а курить хотелось катастрофически, и что в этой ситуации делать он в душе не ебал. Но, честно, придумывать сейчас что-то сил не было, поэтому он пошёл по простому пути. Пути авось-как-нибудь-само-решится-похуй. У Чуи сессионнная неделя, гниющие с начала семестра долги по начерту и четыре экзамена подряд в пятницу. Дазай кинул на него нечитаемый взгляд, поправил ворот водолазки и снова вперился глазами в свои невероятно загадочные записи, которые больше похожи на многоходовые теории заговора, нежели конспекты. Дазай учится на психиатра. Тот случай, когда идёшь на определённую специальность больше, чтобы понять себя, нежели научиться помогать другим. У Дазая глаза с синяками настолько уставшие что бледная серо-жёлтая кожа непривлекательными мешками слабо облепляет глазницы будто бы без намека на мимические мышцы, линия скул ломаная и острая, такой можно бумагу резать, а губы потрескались настолько, что шероховатые ошмётки цепляются за шарф. Но дело не в этом. Дело в том, что Дазай комик. И Чуя никогда бы не подумал, что в двадцать три он будет жить в одной квартире, делить сигареты, сраться в три часа ночи о том, кто в этот раз доедает макароны, и вообще состоять в отношениях, пиздец, с комиком-психиатром и по совместительству потенциальным суицидником. И дело в том, что вместо конспектов по анатомии, которую ему, между прочим, сдавать завтра, он строчит шутки про смерть и стабильно раз в пятнадцать-тридцать минут вбрасывает их со словами «нормально?». Нет, Дазай. Не нормально. Чуя вообще разучился определять границы нормы, если честно. Он тяжело выдохнул дым в промозглый уличный декабрьский воздух и со скуки покачал ногами. Под стопами в дырявых носках уныло копошились остатки людей-муравьишек, которым, почему-то, в полвторого ночи обязательно куда-то надо. — Вот знаешь, — многозначительно начал он, выдерживая драматическую паузу, чтобы привлечь внимание. — Вообще-то, нам обоим пиздец. Ну, как бы, ладно, ясное дело, сессию мы как-нибудь вытянем, уверен, ты даже каким-то образом умудришься сделать это даже не на три, но я не об этом сейчас. Я про то, что нам за двадцать, а мы всё ещё не знаем, какие у нас жизненные цели и ради чего мы, собственно, вообще живём. Дазай посмотрел на него настолько тяжёлым взглядом, что Чуя затылком почувствовал, как эти две карие бездны с хрустом ломают законы физики. Потому что настолько красноречиво молчать нужно уметь. Дазай закашлялся и всё-таки отложил ручку в сторону. — И что ты предлагаешь? — наконец выдал он, скучающе оглядывая силуэт на подоконнике. — Будто кто-то по-настоящему знает, ради чего он действительно живёт. — Ну подожди, кто-то же знает. — Нет. — безапелляционно отсёк Дазай и снова зашумел ручкой. Чуя аж повернулся. Нахмурил брови. — В смысле "нет"? Обоснуй. Дазай вздохнул так, будто разговаривал с ребёнком. С ребёнком, у которого только что забрал конфету, предостерегая его от кариеса, потому что ставить пломбу нынче дорого. — Ты не думал о том, что у жизни нет и не должно быть цели, как таковой? В чём смысл жить с какой-либо установкой, если любая вещь в мире ограничивается временем, а те явления, что ему не поддаются, попросту не сопоставимы со сроком жизни обычного человека? Следовательно, жить ради "великой цели" бессмысленно, ведь ты не увидишь результата. Как по мне, тогда любая жизненная цель бессмысленна. А те, кто ставят их во главу всего, лишь обманывают себя расплывчатыми "когда-нибудь", игнорируя человеческую недолговечность. — И что теперь, умирать не страшно, получается? — Можно и так сказать. — Дазай. Чуя затянулся и демонстративно выдохнул сигаретный дым в оконную раму так, что облако расползлось и какая-то его часть таки залетела в комнату. Это не важно, в их квартире все равно нет балкона, а дверь закрыта. За ночь выветрится. Да и слезать он пока не планировал. Дазай продолжал многозначительно молчать и шебуршать ручкой, пока в какой-то момент не закрыл тетрадь с наработками материала. Он поднял уставший взгляд на соседа и помассировал виски. Дазай не спал уже три дня. — Я просто не понимаю, почему ты так боишься признать то, что чисто технически от твоих действий в мире ничего кардинально не поменяется. Изначально я имел ввиду, что эти тревожные мысли ни к чему, кроме саморазрушения, не приведут, и в целом ты волен делать практически что угодно со своей жизнью, итог так или иначе будет один. Поэтому распинаться о том, что мы с тобой отбросы общества бессмысленно. По моей логике, любого можно так назвать, в принципе. — То есть, если говорить нормальным языком, а не псевдо-философским, как это ты делаешь, мои загоны не имеют смысла, потому что всё не имеет смысла? — В целом, да. — То есть, ты меня таким образом сейчас, типа, успокоить пытался? — Если тебе будет спокойнее считать так, то да. Дазай поднялся на звук щёлкнувшего чайника и с тихим звоном водрузил на столешницу две кружки. Пока тот методично накладывал в них растворимый кофе и сахар, Чуя рассматривал его угловатый несуразный силуэт со спины и думал, как так вообще получилось. Их познакомил общий приятель, незадолго до этого активно расхваливавший очень эксцентричного комика, который часто выступает в местном баре. Чуя жанр стендапа и жанром-то никогда особо не признавал — для него подобное развлечение казалось пережитком прошлого на одном уровне с фокусниками в цирке и арлекина в перебивках между выступлениями, только не на арене для пятилеток, а в баре для взрослых грустных людей с кружкой пива за замызганной стойкой. С дуру согласившись на этот сомнительный перформанс, он сходил на одно такое выступление и изначально отношения у них с Дазаем, честно сказать, сложились крайне враждебные. Выступление Чуе не понравилось и, когда Акутагава предложил Дазаю к ним подсесть и пропустить по стаканчику, он охотно выразил своё негодование по поводу радикальной позиции комика. Тот же, не поддавшись на провокацию, закидал его обезоруживающими конкретно в той ситуации аргументами, скаля зубы, накинул свой дырявый кардиган, нервно поправил воротник водолазки и скрылся с глаз куда подальше. В следующие их встречи Чуя появлялся на стендапах исключительно из вредности. Он стабильно приходил на выступления, ждал, когда Дазай подсядет к ним с Акутагавой за столик, чокался и выводил его на дискуссию, каждый раз питая надежду выйти из спора победителем. По факту, если оглянуться назад, это был своеобразный способ выплеснуть накопившуюся агрессию на человека, который для Чуи никакими красками не играет, а обернулось всё тем, что не таким уж и плохим оказался этот пессимистичный уёбок. Да, взгляды у них большей степени расходились, но Чуя, почему-то, слишком долго игнорировал то, что Дазай никогда не пытался его переубедить или как-то заверить в правильности своих убеждений, и спорил исключительно в развлекательных целях, исходя из какого-то научного интереса. Позже Чуя стал приходить на выступления уже без Акутагавы. И Дазай уже не ждал предложения выпить, а свободно подсаживался к нему, как будто они договаривались и так все и должно было сложиться. В споре рождается истина. То, что изначально сложилось из агрессии и взаимного неприятия, по итогу вытекло в своеобразную дружбу. А позже, после крайне неоднозначных ночей вместе в результате опустошения большего, чем изначально предполагалось, количества бутылок, и более тесного общения, и в отношения. Однажды Чуя вытащил Дазая из петли. Понятное дело, что когда человек вещает со сцены о смерти и шутит о ней так же буднично, как говорил бы о предстоящей генуборке, тут явно что-то не так. Даже идиоту будет понятно, что, когда люди на вопрос «как себя чувствуешь?» заливаются истерическим смехом, дело явно не чисто и проблемы у них прогрессируют уже настолько давно, что цифры могут испугать. Но Чуя с таким встречался впервые и красные флаги всеми возможными способами игнорировал, потому что реагировать на такое не умел, а что делать не знал. Поэтому просто был на готове и когда получил от Дазая сообщение с благодарностями ни с того ни с сего, сбежал с пары по живописи, выпросил у Акутагавы адрес и явился на порог с аптечкой и нарастающей в груди паникой. Первым, что сказал Дазай, после того, как пришёл в сознание, было одно слово. «Зачем?» Чуя не стал отвечать. А через несколько дней разорвал договор с хозяйкой квартиры, предстал перед Дазаем со всеми своими немногочисленными монатками и поставил перед фактом, что теперь будет жить с ним. Тот, на удивление, отказывать не стал. И на самом деле, это импульсивное решение, абсолютно иррациональное желание помочь и смешанные чувства к человеку, которого Чуя готов собственноручно придушить большую часть времени, сыграли большую роль. В жизнях обоих. Да, уживаться было сложно, не каждый готов терпеть беспричинные вспышки агрессии и приступы ненависти ко всему сущему с одной стороны и совершенно бредовые идеи в маниакалке, чередующиеся депрессивными эпизодами с другой, но, в целом, они справлялись. Не самое лучшее соседство, но, в принципе, другого Чуя бы и не хотел. Ему нравилось, что они оба настолько не идеальные и временами отвратительные личности, что предъявлять друг другу за то, кем они являются, с обеих сторон было бы лицемерием. Они просто мирились с этим и потихонечку старались искоренять в себе всякие мерзости, пока не свели их к минимуму. Как там, минус на минус даёт плюс? У них был симбиоз, в котором что бы ты не сделал, тебя не осудят. И это было настолько… комфортно, что ли, что создавало ощущение принятия. Настолько, что Дазай больше не предпринимал попыток свести счёты с жизнью, а Чуя потихонечку переставал ненавидеть мир. Начало казаться, что если уж они не примут друг друга такими, какие есть, то никто их уже не примет. Дазай громко стукнул дном чашки о подоконник и на белую пыльную поверхность упала пара жёлтых кофейных капель. — Слушай, а так ли тебе нужен этот дизайн? — вкинул он, как бы невзначай, воруя из оставленной рядом с оконной рамой пачки сигарету. Чуя на эту наглость вскрикнул короткое «Э!», ударил его по рукам, но заткнулся, как только рядом аккуратно легла новая ещё не распечатанная пачка. — Это мой способ познания себя. — Чем тебе психиатрия тогда не угодила? — Это твой способ. — отсёк Чуя, выуживая из новой пачки сигарету. Дазай прислонился к ней горящим кончиком, соприкасаясь с Чуей лбом. Он отстранился, оставив после такой мимолётной близости какое-то инфернальное ощущение доверия, и как ни в чём не бывало запрыгнул на подоконник рядом. Выдохнул в окно. — А знаешь, спасибо. Дазай вопросительно приподнял редкие брови и затянулся. — Ты же сейчас не поступишь, как я, не прыгнешь? — Нет, конечно, я же не долбоёб. — Чуя усмехнулся и шутливо стукнул его кулаком в угловатое плечо. — Просто подумал, что до этого, все, с кем я заговаривал о смысле жизни и целях, успокаивали меня тем, что всё ещё не за горами и когда-нибудь я обязательно определюсь, чего хочу. А ты так уверенно говоришь, что ничего искать и не надо. Создаётся ощущение, как будто это такая мелочь, аж действительно легче становится. — Если у всех, с кем ты до меня это обсуждал, было одно и то же мнение на этот счёт, то окружение у тебя было удивительно конформистское. Скудненько, я почти разочарован. — До этого я с суицидниками не общался, знаешь ли. Они ценят жизнь. — Я тоже ценю. Просто смерть я ценю не меньше. Чуя посмотрел на его уставший профиль. В свете уличного фонаря под окнами было видно, насколько у Дазая на самом деле длинные ресницы, нос с еле заметной горбинкой до аристократичности аккуратный, а губы, пускай тонкие и искусанные, но даже со стороны выглядят каким-то удивительно нежными. И глаза грустные. Настолько грустные, что рыбы в глубоких озёрах зрачков всплывали бы пузом к верху, потому что вода тяжёлая и вязкая, как в болоте. До горестных слёз красивый. Почти великомученик. Чуя уткнулся лбом в узкое плечо. — Настолько ценишь, что согласен сместить приоритеты в её сторону? Дазай выдохнул клок дыма где-то над рыжей макушкой и мягко приложился к ней губами. — Уже не уверен.