В заботе

      Тэхён превозмогает себя. Он не хочет, не может, не будет — больше ничего делать. Тэхён слишком устал и он много потратил сил в пустую, попросту сжигая себя изнутри.       Чонгук видит это. Он видит медленно блеклую кожу, ту погасшую искру вдохновения новым учебным годом. И сейчас в дверном проёме его встречает пустота, там больше нет Ким Тэхёна. Трясущиеся пальцы скрываются под новогодним растянутым свитером и сухие, обкусанные губы выдавливают улыбку, а в глазах вьюга, несравнимая с заоконней. Он больше не отвечает на звонки, уже второй день не появлялся на парах и пытался умереть от голода, не появляясь на кухне, позволяя расползаться плесени по продуктам. Чонгук видит и нервное дерганье глаз, тихое сопение из разомкнутого рта, желание заплакать. Чонгук видит переломы в душе человека и не может вымолвить и слова, только замирая в коридоре после встречи с глазами льдинками. Чонгука морозит от их отчуждения, а липкое ощущение страха застревает в глотке, будто его сейчас вырвет от тревоги.       Тэхён описывал понятие тревоги и вызывал её своим состоянием, явная антиреклама высоких требований к людям, как на пачках от сигарет. Его вырвали от тихих слез, в промежутках которых он слушал старенький холодильник, единственного, кто отсчитывал часы в этом доме.       — Привет.       Тэхён дрогнул от чего-то громче чем тишина. Кивнул, оставляя губы сомкнутыми для лучшего их заживления. Его одолела икота и он опустил свою голову в пол, позволяя перешагнуть порог квартиры и осыпаться снежным комкам с обуви. Он не Горгона, но от его вида тоже можно застыть.       — Ты не отвечаешь, я беспокоился.       Больше это не пугало, Тэхён определённо знает, что его застали врасплох, но было бы кого стесняться. Чонгук ему вроде нравился и до всего… У них вроде что-то налаживалось.       Перед носом появляется пакет, обдающий сереющее лицо паром и запахом печеного, приправ и соли. Живот испустил спазм и тихо замурлыкал чужой еде.       Чонгук был замечательным, он был одним из тех кто так ухаживает, но Тэхён благополучно забыл ему отвечать, а после стало стыдно, прибавляя чувство вины к остальному грузу, топящего его, камня. И стоя сейчас перед ним, вот так, сломленным и безбожно уставшим, он не верил в его присутствие, оправдывая это помутнением рассудка. Скорее призывая его, нежели верил в свою галлюцинацию.       Чонгук не настойчиво расстегивает куртку, снимает свои спортивные кроссовки из зимней коллекции и аккуратно проходит ближе, отказываясь куда намного больше и ближе, скрывая от света прихожей всего Тэхёна, ещё пару недель назад это было сделать трудно. Он не был феминным до пришедших тягот, но сейчас, сжатое в защите тело и опушенная голова, минимизировало присутствие Тэхёна в помещении. Чонгук всё ещё рядом и вкусно пахнет, что последнее помнит Тэхён перед провалом в болезненный сон.       И Тэхён впервые так спокойно спит, что не просыпается все двенадцать часов, пока Чонгук охраняет его и прикрывает в тылу врага, закрывая все практические работы и переписывая конспекты, за пропущенные дни. Он выполняет мелкие хлопоты по дому и готовит много домашней еды, советуясь в рецептах с мамой, тихо рассказывающей последовательность в наушник. Чонгук покупает продукты и пишет от лица Тэхёна родителям, которые сорвали все трубки. И честно, слушает то, как Тэхён просыпается в половине девятого вечера.       А просыпается он отдохнувшим, с больной головой и с желанием пить. Бокал подают и прохладная вода стекает по уголкам губ, а мозг трезвеет, одурманенный сном не совсем включается в происходящее и всё прошедшее кажется кошмаром в очень длинную ночь.       Но Чонгук проминает матрас рядом с ним и забирает пустой бокал. Тэхён ложиться на кровать, прикрывая опухшее лицо.       Ему не верится, что всё происходит вот так, глупо, несуразно, но отчего-то трепет в груди не смолкает, а в голове кроме пустого счастья ничего нет.       — Я приготовил поесть, — Чон не отводит взгляд от него, позволяя свету из соседней комнаты обласкать все изъяны и подчеркнуть достоинства, открывая настоящего Тэхёна, не заросшего в заботах, в минуте слабости и умиротворении. — Будешь?       Тэхён прячет руки с расползающимися мурашками от заботы под одеяло. Не сильно елозит головой по подушке в знак согласия.       В тишине, с тёплым супчиком, ещё окутывающий комнату тёплым паром, самая холодная зима отступает. Тэхён сначала не замечал ничего больше еды, но когда закончил, то глаза напротив светились не поддельной радостью. После заботливого взгляда Чона хотелось сгореть от чувств.       — Тебе больше идёт с улыбкой. — Повеселевший Ким не заметил, как губы растянулись в полуулыбке от полученной заботы и внимания. Ему не хватало этого.       — Спасибо тебе за это, Чонгук, — Тэхён сложил столовые приборы в пиалу и снова улыбнулся. — Я обязательно отплачу тебе чем-нибудь, только скажи.       Чонгук по-простому рассмеялся, так неожиданно звонко и до безобразия приятно, Тэхён, по-видимому, совсем с катушек съехал, слушая чужой смех. Его глаза закрылись, а в уголках образовались намёки на морщинки и Ким не мог перестать улавливать всё, что менялось в нем. И не мог понять что менялось в себе. Что-то вдруг отозвалось внутри, тянулось к этому моменту.       — Тэ, я делал это не для чего-то, — уверенно сказал Чон, накрывая чужи ладони на миске, — это было моим решением, чтобы убедиться, что с тобой всё в порядке и тебе ничего не угрожает.       Тэхён рук не дёргал, не мог просто и не хотел, честно говоря. Млел и таял.       — Тэхён, — осторожно отвлек от рук Чонгук, — сессия не конец твоей жизни. — Тело обдало холодным жаром, а сердце забилось сильнее. Ким и сам понимал, что его экзамены это не конец, но кажется, что все лучше его и он не может подвести всех своим дурацким «не могу, не хочу и не буду». Будто мир рухнет тогда, когда он даст слабину. Чонгук читал по глазам чужой страх перед этим разговором и что теплота чужих щёк изменилась не только от супа. — Тэхён, оценки не должны быть эталоном, они всего лишь субъективное мнение преподавателя о ваших возможностях, которые вы достигаете с его помощью. Прежде всего они ставят её себе. Не твоя вина в том, если ты не понял, а они не объяснили.       И Тэхён впервые вздохнул, так вымученно, будто с его плеч упал мешок редьки, не меньше. Он отвёл взгляд, мотнул головой раз, второй, в попытках выбросить мысли.       — Я понимаю, Чонгук, — жалостливо протянул Тэхён, нехотя передавая миску в чужие руки и стягивая одеяло, — но, кажется, иначе я не могу. У меня нет сил поворачивать такие же трюки как на первых двух курсах, которые я вывозил на чистом энтузиазме. Сейчас он кончился и приходится вынуждать себя этой учёбой.       — Уходи.       — И не оправдать надежд, — тоскливо парировал Тэхён. — Я не могу об этом даже мечтать, не то, чтобы произнести, а завести разговор с родителями это как подписать себе смертный приговор.       Тэхён горько усмехнулся и скинул тёплое одеяло, опуская свои ноги в носках на пол. Чонгук лишь последовал его примеру. У него было горькое послевкусие от их замершего разговора, семеня за спиной Кима он оглядывался по сторонам, искал тему, но на ум приходило только что-то глупое.       — Так вот, раз сессия это не конец света, как будешь отмечать Рождество?       И Тэхён на это лишь буднично пожал плечами, остановился перед входом в туалет, включил свет.       — Грустно смотреть на чужую радость, как и всегда.       И ушёл, оставив вот так, с миской супа, горечью и чувством собственной глупости. Чонгук понимает его, наверное. Входит в его положение и желание оставить всё на своих местах, но если это делает только хуже, может же он чем-то помочь?       Тэхён испытывает дежавю, открывая дверь Чонгуку на следующий день. У него не было ни малейшего желания появляться в здании университета и сегодня, поэтому покашляв в трубку старосты, он остался писать курсовую в домашней тишине. Но после окончания занятий у его потока он был оторван от работы звонком в дверь. Чонгук сиял ярче лампочки. Тэхён неловко улыбался в ответ, но пустил без лишних слов. Чон снова протягивает пакет, только в этот раз Тэхён не понимающие смотрит в ответ, принимая его. Чон быстро ставит обувь и утаскивает Тэхёна за безразмерную футболку в зал. В руках у него выуженная из пакета гирлянда. И пока Тэхён заталкивал под стол пустые упаковки от чипсов, Чон разматывал гирлянду.       — Я подумал, что хочу чтобы мы немного изменили пространство твоего дома, — задорно произнёс Чонгук, — так твоя тоска немного отступит и ты приободришься, — он добавил тише, смутившись изумленных глаз напротив, — я смотрел твою успеваемость, почти всё закрыл, сможешь отдохнуть под фильм.       Тэхён мешкал, поглядывая на курсовую, переступая с ноги на ногу. Он бы хотел поучаствовать в совершении нового года, но время не позволяло ни минуты свободы.       Чонгук видел бегающие глаза, медвежьи топтание. Тэхён невероятно сильно походил на медвежонка в таких моментах, часто вызывая этим необоснованную улыбку и долгое рассматривание мелочей в нём. Даже сейчас.       — Тэхён, ты уже всё сделал. — Чон коснулся сжатой ладони и она легко поддалась. — Помоги мне, помочь тебе.       Тэхён сдаётся, тут же оказываясь с гирляндой.       И, наверное, Чонгук прав, говоря об имеющихся у него проблемах. Чон, отказываясь от своих дел, который день бежал к нему, а сам Тэхён не мог позволить себе жить, без чужой ответственности на плечах.       Подавая очередной отрезок скотча, Тэхён поймал себя на том, что:       — У меня никогда не было ёлки, Чонгук.       Парень на это только мычит и спускается со стула. Чонгук ровняется с ним, долго смотрит в широко раскрытые глаза с чего-то усмехается.       — Компании, наверное, тоже.       Спустя год они подготовятся к новому году чуть лучше, оставляя себе время на всё.