Углы, расстояния и прочие препятствия

Когда каждый миллиметр крохотной квартирки был вымыт, Вероника обессиленно упала на диван. В голове секундно стало тихо и блаженно пусто: ни одной мысли, слова и образа — ничего. Но ровно на секунду, потому что розетка у пола тут же привлекла её взгляд своим цветом — неблагородно-серый. Ей захотелось вскочить, найти отвертку (которой в квартире явно не было), ну или на худой конец — нож, и, сняв ту со стены, очистить с неё налипшую пыль, заставшую начало нулевых. Но, дёрнувшись, Вероника этот порыв в себе с усилием погасила: мыть розетки — это уже клиника. Просидев в напряжённой тишине и принудительном расслаблении пару минут, она посмотрела в окно — там, за макушками берёз, всё никак не могло стемнеть, и это нервировало. Как, впрочем, и всё вокруг. Всё что было для неё таким заветным, теперь настораживало и напрягало с такой силой, что ей казалось, будто её плечи сводило судорогой, а голову сдавливало тисками. Ей с самого детства хотелось пожить одной — с тех самых пор, как они с мамой ушли от отца, свою территорию она вечно с кем-то делила: то с мамой и Кирой, то с Сонькой и с Васькой. Теперь же Васька не появлялся в квартире уже вторую неделю, он плотно обосновался у Милы и в целом выглядел дурным и влюблённым, — и как выяснилось за эти две недели, жить без чужого присутствия она попросту не умела, как и засыпать без храпа с соседней кровати. Поэтому на работу Вероника практически неслась, мысленно обгоняя рабочую маршрутку на своих двоих: там были люди, там можно было не просто на что-то отвлечься, а полностью утонуть в чертежах и расчётах. Любимое дело захватывало, отключая в ней всё, что не касалось профессиональной сферы. Ну по крайней мере, ей хотелось так думать. А если уж быть совсем откровенной и честной, хотя бы с самой собой — больше чертежей и видов на залив на работе ей нравилось наблюдать за Добрыниным. Он всегда был где-то неподалёку. Две недели, с перерывом на редкие выходные, она сталкивалась с ним в узком коридоре, в столовой и даже на стройплощадке, куда её заносило изредка. Он вечно будто вырастал из-под земли и всегда абсолютно не вовремя. И на первых порах её это факт по-хорошему волновал: Вероника старательно укладывала по утрам волосы, чтобы не напоминать себе полоумную бабку-соседку из детства, но и не выглядеть так, будто она готовилась заранее. Благо Васька уже тогда начал ночевать у Милы и её судорожные сборы по утрам не видел, иначе бы обязательно вывалил на неё что-нибудь дружественно-язвительное. А отбиваться от его атак Вероника была не готова, потому что уже на третий день такая заветная многие годы близость к Добрынину стала вызывать стойкое чувство паники. К её счастью, их встречи по большей части сопровождались лишь неловкой игрой в гляделки или разговорами на какие-то лёгкие темы, будто они давние добрые приятели и не более. Тема их общего прошлого ни разу не поднималась, хоть и висела в воздухе таким плотным напряжением, что его можно было не то что потрогать — лоб разбить со всего маху. Добрынин всегда добродушно улыбался, болтая о чём-то отстранённом или вбрасывая язвительные шутки в рабочий трёп, но ни разу не задевал эту тему прямо или косвенно. И Вероника выдыхала, мысленно благодаря его за это безразличие (или нерешительность, как знать) — самой набраться смелости ей было негде, — последние запасы уходили на утренние сборы и час дороги до объекта, где под любимую музыку её фантазия транслировала прямо в голову бесконечное количество вариантов событий, что никогда не сбудутся; разговоров, которые никогда не состоятся. Иногда ей хотелось, чтобы их заперли где-нибудь настолько, чтобы будничные темы наконец-то закончились, чтобы разговоров о стройке, завтраках в столовой и вкусе сегодняшней выпечки больше не существовало, чтобы в мире остались лишь они одни и больше никого. Вот тогда бы, отбросив все страхи, они бы поговорили. Она бы обязательно извинилась за обман, признала, что была глупой и маленькой, он бы, наверное, тоже извинился… Но мир не рушился, день сменялся днём, а банальности следовали за другими банальностями. Васька с Милой будто нарочно последние пару-тройку дней торчали в поле (хотя она знала наверняка, что это было не так, ведь в камеральную обработку ей падало всё больше и больше задач), заставляя её проводить рабочие будни (О Боже!) за работой. Когда мысленная жвачка становилась настолько навязчивой и невыносимой, что Вероника терялась в строчках документации или же путалась в слоях чертёжной программы, она, подперев голову руками, замирала и упиралась взглядом в стену — там, за почти картонной перегородкой лицом к ней сидел Добрынин. «Давай поговорим», — выдыхала она в пустоту кабинета и, прикрыв глаза, представляла его лицо. Вероника медленно моргнула: образ Добрынина в кучу не собирался, как она ни старалась. В точности описать рисунок радужки его глаз? Легко. Форма носа, о которой всё причитала Сонька в далёком прошлом? Пф-ф, легко. Шрам на ухе, две ямочки от ветрянки над правой бровью, едва заметная под щетиной родинка на скуле — она помнила вообще всё, но это «всё» тут же расплывалось мутной лужей в памяти, как только она прикрывала глаза. Она резко встала — желание двигаться хоть куда-то и хоть для чего-то оказалось сильнее, как, впрочем, и желание курить. Васька этот очередной срыв не оценил бы, но Васьки, как и сигарет, в квартире не было, а вот желание выйти было. Поэтому, не сильно раздумывая над последствиями ночных прогулок до круглосуточной палатки, Вероника схватила «не свою» походную ветровку, наспех поправила гульку на голове и, нырнув в кроссовки, выскочила из квартиры. Пока гремела замком и перепрыгивала ступеньки через одну, она со злой усмешкой думала, что со своими желаниями нужно быть осторожнее. В детстве она мечтала о собаке, чтобы гулять с ней, играть и всячески любить, но вместо собаки Вероника завела себе тревожность — проблема была в том, что ту тоже нужно было регулярно выгуливать. В такие моменты в памяти всплывало что-то про дурную голову, не дающую ногам покоя, и Вероника, отмахиваясь от ехидных шепотков внутри собственной черепной коробки, шла изматывать свою тревожность. «Я так и не смогла влюбиться», — с горечью думалось ей, и лица всех прошлых мужчин из её жизни мелькали перед глазами. О них она не жалела, лишь о том, что никто из них Добрынина так и не заменил. С кем-то было весело, с кем-то спокойно, с кем-то даже вполне счастливо, но наивной первой влюбленности не было. А к Добрынину у неё было неизлечимое детство, которое с корнем пора бы уже было вырвать из головы и сердца, да и прочих органов. Но не выходило. «Ты чего веселишься?» — спрашивал он, встречая её в коридоре и замечая дурную улыбку, и у этого чёртового ростка появлялся новый стебелёк. Один. Второй. Третий. С каждой его фразой — один за одним. Ей всё чаще казалось, что руминации вот-вот сведут её с ума — и Вероника бежала от них, заглушая гомон в голове музыкой, а навязчивые образы — меняющейся картинкой перед глазами. Во время прогулок не обязательно было думать, можно было считать шаги, фонари, окна в многоэтажках, подпевать любимым песням — и Веронике это нравилось. Когда она против своей воли начинала думать, мысли заводили её в такие дебри, что сердце начинало тарабанить в грудную клетку, как в закрытую дверь — лишь бы вырваться. Прогулки до изнеможения в такие вот вечера и ночи казались ей спасением: гудящие ноги спасали дурную голову, и она спала крепко и сны ей не снились. Не сосчитать, сколько раз она пыталась проанализировать себя, разобрать эту ненормальную привязанность по полочкам, расслоить её, как линии на чертежах. Но с чертежами она разбиралась куда лучше, чем с самой собой — отключить эмоции для ясности картинки не получалось, как бы она ни старалась. Иногда даже думалось, что так она отдувается за отцовскую нелюбовь. Нужно ли ей было бы это внимание Добрынина, если бы отец её любил? Искала бы она чужого одобрения, если бы самый главный мужчина в её жизни не вычеркнул бы её из своей? Подростком ей казалось, что это и не важно вовсе, но чем старше она становилась, тем сильнее иногда накатывало — а как бы сложилась ей жизнь, если бы у неё была нормальная семья? Ну папа, мама, возможно, брат или сестра. Та же собака, для идеальной картинки? Что было бы? И при чём здесь вообще Добрынин? Вдруг это и не любовь вовсе, а так, спортивный интерес травмированной девочки? Зачем он ей? Потому она любит его или потому что он не любил? Или же из-за того, что не появлялся пять лет, а теперь может спокойно заглядывать ей в глаза и ему совсем не больно? А она должна круги по району наворачивать и как-то сосуществовать с собственными воспоминаниями? Может быть, это вообще далеко от любви и ближе к мести? Прохладный влажный воздух охладил распалённое лицо, и она наконец-то пришла в себя. За спиной пищал светофор, ревел, надрывая мотор, измученный «жигулёнок», а она вперилась взглядом в заляпанную витрину ночной палатки. — Доброй ночи, — слишком тихо поздоровалась она и поджала губы. Внимания на неё никто не обратил. — Здравствуйте! — теперь же вышло слишком громко, так, что сонная продавщица дёрнулась и, поморщившись, недовольно зыркнула через окошко. — «Кент» четвёрку, пожалуйста. — Паспорт, — будто нарочно растягивая гласные, ответили ей, и Вероника растерянно закивала болванчиком. Пару сотен налички точно всегда жили в каждой из её курток, сумок и рюкзаков, да даже под чехлом телефона всегда хранилось «на всякий случай», но вот документы? Таскать с собой паспорт? Не с её везением и внимательностью — замучилась бы восстанавливать. — Да мне есть… — Паспорт, — гаркнули в ответ. — Нет? Вот и сигарет нет! Ошарашенная внезапной грубостью Вероника отшатнулась, ей казалось, что из темноты окошка на неё всё ещё смотрели и даже продолжали что-то говорить, только она уже не слушала — курить резко расхотелось. Она отошла на пару шагов и встала под желтый свет уличного фонаря — ей нужно было время, чтобы составить новый план действий. Куда ей теперь идти? По прямой до здания вокзала и обратно? Вернуться в квартиру за паспортом, чтобы с гордым видом махнуть им перед лицом заёбанной продавщицы? А времени, чтобы успокоиться, ей хватит? Или придётся идти быстрее и дальше? Она прикусила губу, хорошо сложенный в голове маршрут был нарушен, и теперь стало ещё тревожнее, чем было дома. К попеременно сменяющимся картинкам из прошлого теперь добавились и запахи. Вероника даже зло дернула от себя ворот ветровки — будто она всё ещё могла пахнуть Добрыниным. Как выкинуть его из головы? Как пережить эту сраную командировку и вынужденную близость к собственным травмам? Она тяжело и рвано выдохнула, в груди заболело: как будто бы она нарочно задерживала дыхание, как будто бы ей пластырь со старой раны содрали вместе с корочкой. Вероника чертыхнулась сквозь сжатые зубы: в её жизни вдруг стало слишком много драмы. Вспомнив, что в десяти минутах ходьбы есть ещё одна ночная палатка, она резко развернулась на пятках — спустя минуту раздумий курить захотелось вновь. Она достала из кармана телефон и наушники и, пропустив те через одежду, оставила их болтаться на воротнике. «Сплины» тихо запели про мою любовь и поезд, который скоро увезёт того, кто вечно ищет, и Вероника вышла из круга жёлтого света навстречу вечным летним ленинградским сумеркам. Песня ещё не успела закончиться, как ей начало казаться, что за ней идут. Шарканье подошвы о сухой асфальт вначале усилилось, а потом стало эхом отдаваться позади неё. И сердце, еле унявшееся после тревоги, застучало с удвоенной силой — чужие шаги за спиной пугали до оледенения на кончиках пальцев. — Красота, — явно пьяным голосом позвали её, и Вероника прибавила шагу. — Эй, ну ты чего такая шустрая?! А? Адреналин в крови напрочь выбил из головы все печальные мысли: про детство, отцовскую нелюбовь к ней и Добрынина со всеми его образами — их просто смыло волной новой куда более актуальной паники. Куда ей, блядь, бежать?! — Да, ёпт твою, малая! — Голос становился ближе и злее, но она упрямо не оборачивалась и почему-то не бежала. Ей казалось, что как только она сорвётся с места, этот кто-то позади неё побежит тоже и обязательно её догонит. — Погодь, антилопа! Пульс бился в висках, Вероника жадно хватала ртом воздух и шла уже вприпрыжку — ей нужно было что-то решать. Бежать? Свернуть во дворы? А вдруг он её там и догонит? Продолжать идти прямо в надежде увидеть хоть один ночной патруль? А что если… Додумать она не успела, тяжёлая ладонь упала ей на плечо и, сжав, потащила куда-то вбок. От страха Вероника даже вскрикнуть не успела, лишь слабо дёрнулась, больше машинально, чем в попытках реального сопротивления. — Тише, не кричи. Ноги ещё несколько метров по инерции переставлялись сами собой — видимо, её мозг обозначил голос как дружественный раньше, чем до неё дошло, кому он принадлежит. — Да хватит меня тащить, — раздраженно прошипела она и резко вывернулась из хватки. Добрынин сразу же примирительно поднял ладони вверх и отошёл на пару шагов. И это было прекрасно, потому что задирать голову для разговора желания не было, впрочем, на сам разговор тоже внутренних резервов не находилось. — Спасибо, — всё же поблагодарила она, когда перевела дыхание и осмотрелась: Никита завёл её в ближайшую арку между домами. — Я за сигаретами вышла… — Пожалуйста, — оборвал он совершенно спокойно. — Проводить? — Проводи. Вероника согласилась не раздумывая: к чему заламывать руки, отказываясь от помощи, если можно было почти безопасно добраться до квартиры? А в том, что приключения она сегодня находит буквально на ровном месте, она уже смогла убедиться дважды. Из арки Никита вышел первым, огляделся, а уже после того как удостоверился, что улица пуста и их там никто не ждёт, кивком попросил её идти за ним. Уже шагов через пятьдесят Вероника поняла, что расстояние между ними сократилось от разных сторон тротуара, до почти вплотную — и так же быстро она поняла, что вновь увеличивать его она не собиралась. Идти вот так молча, под звуки ночной улицы, едва цепляя друг друга рукавами ветровок, было приятно. — Кажется, последний раз мы нормально разговаривали, когда я вот так же провожал тебя до метро, — заговорил он спокойным и ровным голосом, и Вероника сбилась с мыслей и шага. — А вчера? — неподдельно удивилась она. — Не ссорились вроде бы… — Не-а, не считается. — Добрынин тяжело вздохнул и свернул в её двор. — Вообще, всё что было после, не считается. От накатившего возмущения она даже остановилась: вот так просто? Не считается? Пять лет ей куда деть? По коробкам распихать и в чулане под воображаемой лестницей оставить храниться, мол, простите, всё пережитое мною больше не считается?! — Никита Андреевич, — окликнула она его, потому что Добрынин успел уйти вперёд, — а ты не охренел? По его лицу стало секундно ясно, что до этого охреневшим он себя не чувствовал, а вот прямо сейчас стал — даже брови приподнял в каком-то невообразимом изгибе. — Знаешь, почему мы все эти годы нормально не разговаривали? — не дав ему заговорить, продолжила она. — Потому что ты — мудак. И разговаривать с тобой «нормально» во всех смыслах этого сраного слова просто невозможно. — А ты — истеричка, — резюмировал Добрынин, и рисовать дуги бровями настала её очередь. — И я как бы хотел это уже обсудить. Ну, — выдохнул он устало, — если ты не против, конечно. — Не против. Она кивнула на самодельную скамейку, одиноко стоявшую в кустах дикорастущей сирени, — не разговаривать же им стоя, — по крайней мере какое-то внутреннее чутьё подсказывало ей, что минут за десять они явно не управятся. Пока они оба молча гнездились на скамейку, нервно поправляли ветровки и шарили по карманам в поисках сигарет, Веронике думалось, что лучше бы она спать легла. Поджала бы руки к груди и успокоилась, ну или на худой конец намотала бы круги по квартире. — Держи, — Добрынин протянул ей открытую пачку, когда она наконец-то вспомнила, что сигарет так и не купила, и злобно шикнула. — Ты же за ними так и не дошла. Вероника угукнула и, вытянув одну, наспех прикурила. Хоть что-то в нём осталось неизменным — марка сигарет. Парадокс: в человеке может измениться буквально всё, а вот способ причинять себе вред довольно стабилен. — Мышка волноваться не будет? — начала она первой, буквально сама не зная, почему именно с этого, наверное, потому что наличие этой «мышки» раздражало её сильнее всего. — Поздно уже. — А Васька? — ответил он вопросом на вопрос, но Вероника на этот выпад и бровью не повела: выпустила колечко дыма в воздух, и оно медленно таяло, распадаясь на отдельные сгустки и облачка. — Мышка спит уже, — хмыкнул Добрынин и махнул рукой в воздухе, будто пытаясь развеять дымное марево над головой, — ей завтра в школу вставать. Два плюс два в её голове сложились мгновенно, и его лукавая насмешливая улыбка всё только подтверждала — Васька был прав. «Мышка» была ребёнком, наверняка сестра или, может быть, крестница какая-нибудь — ну не завёл же он себе в любовницы школьницу? — Ну да, — хохотнула она, — чтобы учить детей, нужно высыпаться… — Может, вернёмся к тому, что я мудак, а ты истеричка? — А мы куда-то от этого уходили? — Ну я старался. — Добрынин легко и спокойно улыбнулся и, прищурившись, внимательно её осмотрел: — Классная куртка. Где брала? Вероника чуть дымом не подавилась: нет, правда, лучше бы спать легла и никуда не ходила! Она уже и думать забыла о том, что сидит перед ним в его же куртке. А он её несмотря на годы опознал и сидит теперь довольный, будто бы друга дорогого спустя вечность встретил. Интересно, как она сейчас ему видится? Восторженной фанаткой или клептоманкой, обожающей чужие вещи? Ни один из вариантов её, конечно же, не устраивал: ей хотелось бы выглядеть роковой загадочной женщиной, а выходило только так. Эх, знал бы он, что у неё ещё и бумажник его в коробке со старыми памятными вещами валяется… — Да так… с мудака одного сняла… Добрынин рассмеялся и, смяв окурок об угол кособокой и ржавой со всех сторон урны, перекинул ногу через скамейку и развернулся к ней лицом. И Вероника этот вызов приняла — в точности повторила его движения и устало заглянула ему в глаза. Может, пора было сворачиваться? Разговор так и не начинался ведь. — Знаешь, почему у нас ничего не получилось тогда? — неожиданно спросил он, приняв излишне серьёзный для такого положения вид. — Мне опять повторить, что ты как был мудаком, так им и остался? — не иронизируя, ответила она вопросом на вопрос, потому что за секунду смертельно устала. Нет, нет и нет. Вновь в пустоту это всё обсуждать: кто, кого, зачем и почему ей было абсолютно безынтересно. Да и зачем вообще? Уже же не вышло. И, видимо, и не выйдет — не бывает же у нормальных людей так, что человека любишь, только когда его не видишь, а когда он вот так рядом, лицом к лицу, уколоть его хочется, до боли за живое задеть, чтобы корчился. — Потому что ты была ребенком… — Так, всё, — не выдержала она и, хлопнув по лавке, встала. — Я была ребёнком, я тебя бедного-несчастного ввела в заблуждение и возбуждение, а ты не знал, как это пережить… Разочарование ощущалось горечью на кончике языка — её вдруг резко затошнило, скорее всего от голода и сигареты, но в тот миг казалось, что от бесполезности происходившего. Ей всё представлялось не так! Она должна была предстать перед ним счастливой и красивой, с ироничной усмешкой на губах (накрашенных идеальной красной помадой), а не в домашних трениках с оттянутым левым коленом, походной гулькой на голове, да ещё и в старой ветровке с чужого плеча. Добрынин, к слову, перед ней сидел именно тот, что представлялся и помнился ей все эти годы, только вот говорил он совершенно не то, что она хотела услышать. Да и чего скрывать то, что ей хотелось бы сказать, она почему-то тоже не говорила. Хотела же извиниться. Хотела же… и не смогла. Вероника скривилась: ощущение, что она обеими ногами радостно налетела на грабли пятилетней давности, липкими холодными пальцами прошлось по спине, мазнуло шею и накрепко сдавило виски. Но Никита, судя по мигом изменившемуся выражению лица, эту её гримасу принял на свой счёт: — Да сядь ты и дослушай, — рявкнул он, и Вероника покорно плюхнулась обратно. — Я эту речь в голове репетирую с того момента, как узнал, что ты в поезд села! А ты в остроумии упражняешься! — В поезд села? — не в тон ему зачем-то повторила она. Этот разговор, в её представлении о важных и судьбоносных разговорах, должен был идти не так, но он уже шёл. Косо, криво, прихрамывая на обе ноги, но шёл. И желание убежать на миг притупилось. — Да, — нехотя признал он. Никита впервые за всё время их знакомства не сдерживался ни в мимике, ни в интонациях голоса. — Случайно узнал. Честно, хотел даже перевода попросить, чтобы не встречаться, но подумал, что это, наверное, знак такой. Что хватит уже мучаться, и решить всё. Вероника молчала, в голове стоял гул: вопросы одним за другим мелькали, вспыхивали огоньками и не гасли. Узнал? Значит, помнил о ней? Вспоминал изредка хотя бы? Мучался? Решить — что? Да и зачем? — Когда я узнал, что ты это ты, — продолжил он, — я испугался. Потому что ну не могло так сложиться. Не могло. Смешная девчонка из общаги, которая мне нравилась, и та девушка из аськи, в которую я был влюблён. Ну, по крайней мере думал, что влюблён… ну не могла оказаться одним и тем же человеком. Да и разница в возрасте… — Добрынин поджал губы. — Хоть ты и бесишься, но одиннадцать лет, Вер, пропасть же. А потом ты села в этот автобус, и я решил, что пусть будет так. Было и было. Бесился потом жутко, в феврале напился, хотел позвонить тебе, с днём рождения поздравить, но, к счастью, телефон потерял… — Ну, — протянула она, — вообще-то ты позвонил. Даже в густых сумерках было заметно, как в этот момент испуганно расширились его зрачки и почти полностью сожрали радужку. Он не знал, а Вероника всё прекрасно помнила: и как ждала этого звонка, и как самой хотелось написать ему, поздравить. И то, как он пьяный в трубку ей пел «Салют, Вера», тоже помнила. А вот то, что остаток вечера своего совершеннолетия она прорыдала на плече у Соньки, она хотела бы и забыть, да не выходило. — Надеюсь, что ничего такого не наговорил? — О, нет, — она неожиданно для себя хохотнула, наверное из-за того, что сейчас, спустя столько лет, это воспоминание больше не отдавало в груди тупой болью. — Ты пытался петь… — Видишь, — её зарождающегося веселья он не подхватил и отвёл взгляд, — проблема была не только в том, что ты была ребёнком, но и в том, что я был проблемным подростком в теле взрослого мужика. Вероника беззвучно схватила ртом воздух, и гортань тут же будто бы обожгло: наверное, в его мирке это и было хорошим оправданием всего того дерьма, вот только в её — нет. — Послушай, — тихо начала она, решив, что хороший пример нужно подавать самой, и слова, которые зрели в её черепной коробке все эти годы, пора бы уже из себя выдавливать. — Дело не в том, кто и когда был ребёнком. Наши отношения не вышли, потому что начались со лжи. Это неприятно, но изменить этого нельзя. Мы оба хотели казаться лучше, чем были. — Это моя вина, — спокойно признал он и медленно накрыл её руки своими. — Прости меня. Я должен был сказать это ещё тогда. — И ты меня прости… — Но знаешь, всё было к лучшему. — Он медленно и осторожно провёл подушечкой большого пальца по её ладони. Его пальцы были холодными, как лёд — её, впрочем, тоже. Но удивительно было ещё и то, что рук расцеплять не хотелось, хоть они и не грели друг друга. Было странно, но почему-то уютно. — Если бы ты не появилась в моей жизни, я бы никогда не попытался понять отца. Не поговорил бы с ним, не помирился. Не узнал бы, что его жену зовут Ольга, что у меня замечательная прилипала-сестра, которая теряет и бьёт телефоны раз в пару месяцев. Что она любит мороженое, до крапивницы, и боится высоты, но со мной не очень, — он оборвал себя на полуслове и нервно улыбнулся. — Если бы я в тебя тогда не влюбился, я бы себя никогда не нашёл. — Я рада, — без издёвки ответила она, потому что действительно была за него рада. За то, что он нашёл семью, себя и дело, которое было ему по душе. — Хорошо, что мы поговорили. — Она хотела улыбнуться легко и по-доброму, но вышло криво, потому что глупая привязанность к нему, которая удавкой висела на её шее, затянулась окончательно. И нужно было уходить, пока не стало хуже, пока слёзы, стоящие комом в горле, не стали видны и не начали душить уже не метафорически. — А теперь мне и правда пора домой. Васька волноваться будет. Вероника сама не знала зачем приплела Ваську и, одёрнув руки, для надёжности спрятала их в бездонные карманы. Сбежать захотелось с какой-то невероятной силой, будто бы страх того, что вот это его «прости» вновь превратится в «прощай», и ей придётся его всё-таки отпустить и забыть, завладел ей, как кукловод марионеткой, и заставил резко встать. — Да нет там никакого Васьки, — строго отчеканил Добрынин и ухватил её за широкий рукав, — он давно под боком у Милы десятый сон видит. Она растерянно села обратно. Никита её не отпускал и смотрел с каким-то прожигающим отчаянием и страхом. Ей даже на секунду показалось, что если он разожмёт пальцы и отпустит, она и вправду тут же растворится в воздухе. — Если опять просто хочешь сбежать — я не дам, — не меняя интонации, продолжил он. — Я понимаю, что тогда сильно обидел тебя, но давай договорим. Пожалуйста. Не убегай вновь. — Мы уже договорили… — И всё закончится? Вот так? Просто разойдёмся сейчас, а завтра на работе встретимся, как будто ничего и не было? — Не самый плохой вариант, — она едва удержалась, чтобы не всхлипнуть, и, быстро взяв себя в руки, проморгалась. — Это откровенно хреновый вариант. — Почему? — Потому что я люблю тебя, — выдохнул он. — Я не дам тебе уйти. Вероника молчала: сердце гулко ухнуло вниз, а дыхание перехватило. Добрынин что, признался ей в любви? Вот так просто? — Тебе так только кажется. — Она из прошлого, которая об этом признании мечтала, сейчас бы за эти слова сама себе рот монтажной пеной залила, чтобы мужчину мечты не отпугивала. Но раз вечер выдался таким, что мечты сбывались и тут же рушились, она-настоящая решила быть честной до конца. И говорить прямо: — Ты меня не знаешь, давай не врать друг другу в лицо. — Давай. — Никита решительно кивнул. — Хочешь правды? Пять лет я пытался исправить себя, чтобы, когда мы встретились, я бы был тебя достоин. Я пытался строить отношения с другими девушками, но слишком часто ловил себя на том, что они все как одна были на тебя похожи, но тобой не были. Я надеялся, что ты обо мне помнила, надеялся, что, повзрослев, ты не стала бы ненавидеть меня. — Как видишь, я о тебе помнила. — Вероника повела плечом, чтобы он обратил внимание на ветровку. — И я старалась, казалось, что только ради тебя. Думала, что вот стану лучше, и ему обязательно обо мне расскажут. — Она зажмурилась, но сдержать слёзы уже не вышло. За себя стало стыдно, но вместе с тем, желание прыгнуть в прошлое и крепко обнять ту Веронику, что рыдала в кладовке на работе от усталости, охватило её почти полностью. — Я тоже тебя люблю. Не знаю, тебя ли или того, которого так старательно придумывала, но люблю. Господи, какая же я глупая. — Совсем нет. — Никита придвинулся ближе и аккуратно стëр слёзы с её щёк. — Посмотри на меня, — попросил он и улыбнулся, — смотри, это я — Никита. Всё тот же, но только не такой тупой, как раньше. Я всё так же люблю ложиться с рассветом, читать фантастику и нудеть по поводу и без. И если ты всё та же Вероника, которая обожала жареные пельмени, болтала без умолку и вляпывалась в истории на ровном месте, то да — я тебя люблю. Именно тебя. Вероника всхлипнула и подалась вперёд, ткнулась лбом ему в плечо. Хотелось быть ближе, сидеть вот так обнявшись целую вечность, пока лето не превратится в зиму, и ещё тысячу раз. Пока они оба не станут камнем, чтобы даже нашедшие их археологи смогли бы разделить их только вдребезги разбив. И Добрынин, чувствуя её настроение, не шевелился, дыша глубоко и спокойно. — Ты же мне не снишься, да? — спустя минут десять выдохнув в макушку, спросил он. — Не знаю, — ответила она и обняла его ещё крепче. — Но если это сон, то пускай не заканчивается.