Отцы и дети

      — Грегори, нет. Мы не поедем.       — Но почему нет? Неужели ты не хочешь его увидеть?       Я думал. На этот вопрос требовалось ответить со всей честностью, не обманывая ни себя, ни других. Думать было тяжко: внутри меня что-то настойчиво взывало к этой встрече, но больше — всё-таки отталкивало. Отталкивало, наверное, потому, что я действительно этого не хотел, но признаться в этом тебе — почему-то стыдился.        Всё началось с фотоальбома. Это была старая, потрёпанная временем вещица, не претендующая на звание «семейной реликвии», но отчего-то трепетно оберегаемая. Страницы этого альбома давно пожелтели. Фотокарточки стали тусклыми и невзрачными — едва ли они могли вызвать приятные воспоминания. Один их вид нагонял какую-то тоску: должно быть, старость настигла их быстрее, чем я сам успел вырасти и повзрослеть. На многих из этих фотографий я был запечатлён маленьким и нелепым, с цветным карандашом в носу или с разбитой коленкой. Там же было много снимков с моим братом и сестрой, но ещё больше — с родителями. С мамой, которую я припоминал настолько смутно, что сейчас бы даже не представлял, как она выглядит, не будь этого альбома. Наверное, поэтому я его хранил. Но заглянуть внутрь — так и не решился.       А потом его нашёл ты. Скорее всего, случайно, как и я в своё время обнаружил его в нашем старом доме, уже опустевшем и выставленном на продажу. Альбом подпирал расшатанную ножку кухонного стола, и я бы никогда его не заметил, если бы на картонной обложке не переливались большие, тисненные золотом буквы:       «Афтоны».       — Это твоя семья?       Я коротко кивнул и отвернулся, продолжая готовить обед.       — Майкл, ты никогда мне о них не рассказывал…       — Нечего рассказывать, — я попробовал блюдо на соль и постарался перевести тему на что-то нейтральное, — хочешь попробовать?       — Я хочу послушать про них. Кто эта девочка?       Кроме Элизабет, никаких больше девочек в фотоальбоме не было. Наш альбом вообще по большей части состоял из фотографий мужской половины семьи: меня, моего брата и его. Я бы хотел порвать и выбросить все до единой, но со временем успокоился и решил их попросту игнорировать. Младшего давно нет. Он умер, когда был маленьким, и на фотографиях остался таким же — хмурым, с надутыми губками, припухлыми щеками и красными от слёз глазами. Он очень много плакал. Хотел чужого внимания и тщетно пытался добиться его слезами, только не учёл одного — плакал настолько часто, что со временем все к этому привыкли и перестали как-то реагировать. Он плакал, а мы молчали. Даже прозвали его «плачущим мальчиком» и с тех пор обращались к нему только так. Настоящее имя позабылось — растворилось в слезах и иссохло, впитавшись в шерсть плюшевого медвежонка.       — Как его зовут, Майкл?       — Я не помню.       — Ты забыл имя родного брата?       — Тогда я не считал его братом.       Ты молча перелистываешь страницу.       — Я обижал его. Издевался, запугивал. Он был таким слабым… и всё время хотел, чтобы кто-то подтирал ему сопли. Жалкое зрелище.       — Ты говоришь, как мальчишка.       Я развожу руками и снова возвращаюсь к закипевшему на плите супу. Мне нечего тебе ответить, ты прав: я действительно так говорю.       — А это кто?       Дергаешь за рукав и протягиваешь глянцевую фотокарточку, заляпанную отпечатками. Она помята даже больше, чем другие — должно быть, от того, что её доставали слишком часто. Сзади — подпись цветным карандашом, слегка смазанная, но в целом всё ещё читаемая.       — Майкл?       Моя рука застывает над плитой, а взгляд — намертво прикован к фотографии. В тот момент я бы предпочёл зажмуриться, но не смог. Только смотрел и проговаривал внезапно онемевшими губами:       — Папа.              Ты переводишь взгляд с фотокарточки на меня, затем обратно. Снова и снова, стараясь выявить сходства и зафиксировать.       — Как его зовут?       Уильям Афтон.       Механик, владелец семейной пиццерии и по совместительству аниматор, развлекающий детишек в костюме большого жёлтого кролика. А ещё мой отец. Но среди всех назначенных ролей только последнюю он исполнял на удивление плохо. Я до сих пор не понимаю, для чего он заводил семью и зачем ему понадобились три ребёнка, обречённых стать несчастными. Испытывал ли он при этом какое-то извращённое удовольствие, глядя, как я, стоя перед зеркалом, тяну широкую улыбку — насколько позволяют губы, — копируя его собственный оскал. Хотел быть на него похожим, но врождённого сходства мне было явно недостаточно. Я носил его одежду — груду фиолетовых рубашек, а ещё тёмные брюки, рабочий галстук и тяжёлый ремень, которым время от времени запугивали младшего, а меня в глубоком детстве — пороли. Правда, этого я уже не помню: видимо, я довольно быстро научился быть послушным.       Я слепо обожал его. Видел в нём пример для подражания, и очевидная чудаковатость наполняла меня гордостью за то, что мой отец не такой, как все другие. И ведь он действительно был другим. Правда, эта исключительность обернулось семейным проклятием. Я долгое время не верил и ещё дольше — злился. Злился на всех, кроме него, за то, что позволили его забрать: сначала в тюрьму, потому — в больницу. Из моего детства отца изъяли болезненно и без предупреждения, не считаясь ни с моей любовью к нему, ни с моим возрастом. Только заверили, что «так будет лучше», что я в своё время пойму их жестокий поступок и сам же от него отвернусь. Мне говорили, и я отворачивался. Но не от отца — от них. Моих слёз ни разу так никто и не увидел.       — Расскажи про него. Он был хорошим человеком?       Нет, Грегори… Он не был человеком. Уильям был чудовищем. Творил ужасные поступки. И никогда не жалел о содеянном, потому что считал себя гением и творцом. Он был безумен; безумство читалось в его улыбке — неестественно широкой, многозначительно застывшей на бледном лице с горящими глазами. Он улыбался так мне, друзьям, соседям. И самому себе — всё время, будто в его голове непрестанно вертелась одна и та же шутка и каждый раз она смешила его как в первый, вынуждая улыбаться.       Это было жутко.       — Майкл, почему ты молчишь? Я не должен спрашивать?       — Нет, Грегори, нет… Просто… Мне тяжело говорить об этом.       Я глажу тебя по голове и целую в макушку — жест родительской любви. Ты молча прижимаешься ко мне, обхватывая тонкими руками. Нам хорошо вдвоём. Мы оба знаем, что нужны друг другу. Ты мне — как ребёнок, который ежедневно напоминает мне о том, что я не похож на него. Я тебе — как отец, которого у тебя никогда не было.       — Майкл, а он всё ещё жив?       Конечно. Правда, я сильно сомневаюсь, что можно назвать «жизнью» те условия, в которых он сейчас проживает. Мне давно предлагали навестить, но я воздержался. Не мог себе представить, как увижу его и меня тут же пронзит невыносимо-жгучая уверенность в том, что я всё ещё — тот маленький мальчик. Что я не вырос, не повзрослел, «не понял». И, что самое страшное, так и не отвернулся.       Лучше бы он умер.       Я повторял себе снова и снова: лучше бы умер — ещё там, в тюряге. Лучше умереть как преступник, чем продолжить жить как психопат. У отца не было совести — это я понял ещё в детстве, — и она его не мучала. Не было жены и детей — это я осознал, когда вырос, — и от этого ему стало только легче. Не за кого стало нести ответственность — это я знаю сейчас, — и он зажил жизнью пустой и бестолковой. Я мог бы жить такой же, если бы не Грегори. Мальчик, которого я однажды спас и который с тех самых пор каждый день спасает меня.       — Не бойся, Майкл, — ты говоришь очень серьёзно, хотя я и без того знаю, что к проблемам старших ты подходишь осознанно, — я никому не расскажу.       И я никому не рассказывал. Никогда. Боль моего детства — это только моя боль и моя травма. Застрявший в горле крик, который я держал наготове так долго, что позабыл как нужно кричать и в какой момент можно дать себе свободу.       Я опускаюсь перед тобой на колени, чтобы наши лица были вровень. Мне не нравится смотреть на тебя свысока, хотя ты всё время заглядываешься на меня с таким интересом, что я невольно краснею. Когда-то я смотрел на него так же. И точно так же краснел, когда случайно ловил на себе его взгляд, теряясь в догадках — чем же я привлёк его внимание? Наверное, тем, что сделал себе игрушечную маску лисёнка и носился в ней по всему дому, гоняя младшего брата. Тогда мне было три года, и за всё это время отец впервые увидел меня по-настоящему.       — Майкл… А давай съездим к нему?       — Что?       Твои слова мгновенно выбивают землю под ногами. От неожиданности из меня вылетает пара хриплых смешков, но они тут же заглушаются внутренним шумом. Будто в голове перевернулась банка с бусинами и они скачут туда-сюда, отбиваясь от стен, как резиновые шарики.       — Съездим к твоему папе. Он же недалеко, да? Как раз приближаются праздники.       — Грегори, нет, — мой голос должен был прозвучать грубо, но вместо этого –выходит как-то надломленно, — мы не поедем.       — Но почему нет? Неужели ты не хочешь его увидеть? Он же твой отец!       — Он мой родитель, — резко поправляю я, — чтобы сделаться родителем — много ума не надо. А вот чтобы стать отцом… Здесь нужно постараться.       Отец старался только для себя. Даже семейный бизнес с дядей Генри был для него лишь отдушиной, пробой своих выдающихся способностей. Однажды Генри сказал ему:       «Мы несём ответственность за этих деток. Понимаешь?»       На что отец ответил:       «В этом мире я несу ответственность только за трёх людей. И это — мои собственные дети».       Как жаль, что эти слова — так и остались всего лишь словами.       — Как скажешь, Майки. Тогда спокойной ночи.       Целуешь меня в щёку и уходишь к себе. Ты не называешь меня прямо "отцом", а говоришь Майкл или просто Майки — когда хочешь обратиться ласково. И я никогда не называю тебя сыном. Мы оба понимаем, что эти роли не совсем нам подходят, но они ближе всего к тому, что принято обозначать в обществе. Нам больше нравится слово "семья" — простое и максимально ёмкое, оно отражает то, что в действительности нас объединяет.       Я — ребёнок в теле взрослого человека. Мои щёки покрыты щетиной, а в тёмных волосах уже пробивается седина — как первый снег, нагрянувший внезапно, но вполне ожидаемый в это время. Ещё одна причина, по которой я не хочу его увидеть, —это страх. Страх, что после этой встречи я не смогу глядеть на себя в зеркало, потому что отовсюду буду видеть не себя — его. Смотреть на отца глазами маленького мальчика и не понимать, почему вместо моего собственного отражения — он. Глядит из Зазеркалья, как безумный шляпник, окончательно свихнувшийся на службе у Кровавой королевы.       Я ложусь спать, уверенный в том, что знаю, как поступить правильно.       И просыпаюсь с мыслью, что я вообще уже ничего не знаю.

***

      — Майкл, а куда мы едем?       — В магазин, за покупками. Завтра же Рождество. Забыл?       Ты киваешь с заднего сидения и снова отворачиваешься к окну. На улице сильный снегопад, и мы немного заплутали: дома этого района смотрят неприветливо и хмуро, как на чужака. Тебе не страшно, потому что со мной ты всегда будешь в безопасности. Я тоже не боюсь — в конце концов, нам с тобой приходилось выбираться из передряг и покрупнее.       Поездка «за покупками» изначально назревала невесёлой. Ты всю дорогу молчал, посылая мне украдкой красноречивые взгляды. Знаю, о чём ты хочешь спросить. Точнее, догадываюсь. Потому что сам задавался этими вопросами на протяжении всей ночи.       — Ты бы поехал со мной?              Оборачиваюсь к тебе и, видимо, выгляжу взволнованным настолько, что ты тут же, не задумываясь, киваешь.       — Тебе не страшно?       — Нисколько.       — Он убивал таких, как ты.       — Он не причинит мне вреда.       — Но он всё ещё может навредить мне.       — Не может, — отвечаешь так уверенно, будто знаешь наверняка. Как будто я должен безоговорочно тебе поверить.       И больше ничего не объясняешь.

***

      Я не помню, как мы с семьёй отмечали Рождество. Да и воспоминания о других праздниках особой ясностью не отличаются. Все знают, что Рождество — это что-то семейное. Поэтому, усыновив тебя, я пообещал, что не пропущу ни одного Рождества и таким образом наверстаю упущенное для нас обоих. Для тебя этот праздник не имеет такого значения, как для других людей, для которых Рождество — время чуда. Потому что для тебя чудо — это целая жизнь.       Нас проводят по больничным коридорам, в которых каждый шаг отдаётся гулким эхо. В праздники здесь особенно безлюдно и вопрос «почему?» — очевидно, риторический.              — Уильям Афтон, говорите?       Киваю. Говорить в этих стенах на удивление трудно.       — А вы кем ему приходитесь?       — Он ему приходится сыном, — Грегори отвечает за меня, за что я ему премного благодарен. Наш проводник лишь пожимает плечами: мало ли таких "сыновей" он повидал за свою смену.       — Идите в восемьдесят седьмую палату.       А где эта палата находится — чёрт её знает.       Однако долго нам блуждать не приходится. Ты ведёшь меня так, будто тебе приходилось побывать здесь до меня, и от этой мысли по спине пробегает неприятная дрожь. Конечно же, тебя здесь не было. Это место не для детей. По крайней мере, не для тех, которые внешне выглядят как дети. И отсюда вряд ли так просто выпускают.       — Ты готов?       Я киваю.       И ты медленно распахиваешь передо мной ту самую дверь.       За окном валил снег, кружился в каком-то хитром танце легко и изящно. Комната была светлой — от большого количества снега снаружи, подсвечиваемого уличными фонарями. Свет почти родной, уютный. И простыни на кровати не стерильно белые, а какие-то кремовые. На стенах висели рисунки — с них улыбались старые знакомые. Фредди и Чика. У последней в лапках была гитара, а собранный на затылке хвост украшал кокетливый розовый бант. На макушке Фредди — цилиндр и в ухо продета голубая серёжка. Он пел, а старый проигрыватель прокручивал пластинку.              На фоне играла музыка.              Ты сидел на кровати, спиной к нам, и даже не заметил, что к тебе кто-то вошёл. Твоя осанка выдавала состояние крайней сосредоточенности. Единственный в палате стол был завален бумагой и цветными карандашами. Ты слушал музыку и немного покачивался в такт мелодии, а я не верил своим глазам. Оказывается, ты способен чувствовать что-то большее, чем просто жажду убивать.       Грегори остался снаружи, пропустив меня вперёд. Несколько долгих минут я не мог войти, а только смотрел. На тебя. На снег. На развешанные по стенам рисунки, которые изображали героев моего детства, созданных твоими руками. Скольких детей они сделали счастливыми? Сложно сказать, но что многих — это наверняка. Я тоже был счастлив, когда впервые увидел Фокси: он был большим и двигался как настоящий. Тогда я почему-то подумал, что ты сделал его специально для меня. Наверное, в том возрасте легко было поверить в чудо.       — Уильям?       Ты обернулся.       — Это я… М-майкл.       Я сделал несколько неуверенных шагов вперёд и встал в центр комнаты, как провинившийся мальчишка. Что делать дальше — не знаю. Но развернуться и уйти уже не могу.       — Я здесь.       Ты смотрел на меня непонимающими глазами — как на чужого. Как на человека, вторгнувшегося в твоё личное пространство в момент, совершенно для того неподходящий. Я собирался сделать хотя бы шаг назад, но не смог. За онемевшую от волнения руку меня держал Грегори.       Мы оба тебя рассматривали. Но твой взгляд был обращён только ко мне.              Потом ты отвернулся и сделал музыку погромче. Слова этой песни звучали как извинение — передо мной, Элизабет и самым младшим. Перед теми самыми детьми, за которых ты когда-то нёс ответственность. Перед твоими детьми, двое из которых этих извинений никогда уже не услышат.       Ты был фиолетовым — как раньше. Этот цвет был твоей личной манией, один бог знает почему. Я донашивал твои свитера и рубашки, но со временем они выцвели и потускнели. Я бы принёс тебе парочку из них, если бы знал, что спустя годы ты не изменишь своим привычкам и будешь одеваться точно так же. Ты мало изменился, возможно чуть больше — постарел, но в остальном остался тем же самым Уильямом. Только без улыбки на лице. Твоё безумие затмила апатия и безграничная усталость — это единственная эмоция, которую я за всё время своего визита смог наконец-то прочитать.       — Майкл, может… подойдёшь к нему?       Я так и сделал. Сел к тебе на кровать и — вдруг — начал говорить. Обо всём. О детстве. О сестре и брате. О маме. О себе. Говорил долго, под аккомпанемент из этой проклятой песни, мелодия и слова которой постепенно сводили меня с ума. Я не мог понять, что в ней было не так. Она явно звучала в своё время и на своём месте, нежно окутывая горечью нас обоих. В ней было что-то приятное и одновременно невыносимое. Она казалась бесконечной.       Я продолжал говорить, не глядя на тебя. Говорил с рисунками, с проигрывателем, в конце концов — с самим собой. И чем дольше это продолжалось, тем больше я вспоминал о внутреннем крике. И, наконец, понимал, как же следует кричать.       — Я никогда не стану таким, как ты, слышишь?! Никогда, никогда, никогда!!!       Я ощущал на себе взгляд Грегори. Моего маленького сына, который, безусловно, понимал гораздо больше, чем я. Он стоял неподвижно, чувствуя, что назревает что-то важное. Что вот-вот случится то, ради чего мы сюда приехали. В его возрасте так легко поверить в чудо — ведь именно оно случается накануне Рождества.        — Я — не ты, отец. Я несу ответственность за своего ребёнка. Я люблю его. Я… я хороший отец, Уильям. Но ты — плохой.       Меня била дрожь. Внутренний шум заглушала музыка, заполняя собой всё пространство черепной коробки. И среди всего этого потока сильнее всего отзывался внутри немой борьбой один и тот же рефрен:       «О, дети».        И меня внезапно осенило:

      «Я всё ещё твой ребёнок».

      Беру тебя за руку       

«Я всё ещё здесь»

      Смотрю тебе в глаза       

«Я не отвернулся»

      И утыкаюсь носом тебе в грудь:

      «Я всё ещё люблю тебя».

      — Я знаю, Звезда, — впервые за всё время нашей встречи ты мне отвечаешь. Говоришь со мной осознанно, слегка приподнимая в улыбке тонкие бледные губы:       — Поверь мне — знаю.       Ты встаёшь с кровати и делаешь шаг назад, взяв меня за руки. Покачиваешься в такт музыке и ведёшь за собой, придерживая за запястья. «О, дети… дети…» Ни один из нас не повзрослел. Одни умерли детьми, а я – так и вырос маленьким мальчиком, которому на протяжении всей нелепой жизни так не хватало тебя.       «О, дети…»       Ничего вокруг нет: ни рисунков, ни снега, ни Грегори. Только мы — меряем комнату нетвёрдыми шагами, не в силах отпустить друг друга. Запах больничной пижамы перебивается чем-то до одури родным, и я медленно теряю рассудок в твоих объятиях. Впервые рядом с тобой я — в безопасности. Впервые ты меня не отталкиваешь. Впервые держишь так крепко, будто боишься меня потерять.             Hey little train, wait for me             I once was blind but now I see             Have you left a seat for me?             Is that such a stretch of the imagination?             Hey little train, we are all jumping on             The train that goes to the Kingdom             We're happy, Ma, we're having fun             And the train ain't even left the station...