Счастливого Рождества

       Стоит отметить, как меняет мир и самочувствие кружечка кофе по утрам. После сна в не самой удобной позе едва ощутимо ныла спина, хотя до кофе казалось, будто ему кто-то невидимый пытался выдрать позвоночник со всей дури, до кофе казалось, что проспал бы он ещё вечность, была бы возможность, а вот после веки вполне неплохо держались открытыми, а картинка перед глазами лениво не плыла, стоило ресницам едва лишь друг друга коснуться.        Леоне все торчал в ванной. Он замер в одной позе, держа у лица руку с тонкой кистью, на конце которой поблескивала черная подводка, и вырисовывал какие-то углы своим и без того красивым глазкам. Он чертыхался и постоянно поправлял свой марафет, очаровательно хмуря брови и сосредоточенно наблюдая за собой в отражении. Бучелатти, будто серьезно чего-то ожидая, стоял за ним, наблюдая из-за чужого плеча за этим процессом. Седовласый снова чертит черную лёгкую линию, сверяет ее с такой же на другом глазу и рисует линию выше предыдущей, после чего сложенным пополам ватным диском с какой-то жидкостью аккуратно подтирает края линий. Его брови ползут наверх, он пристально сравнивает получившийся результат с уже готовым образцом с второго глаза и снова возвращается к недорисованному, заполняя пространство между контурами угла этим продуктом. Получается очень симпатично, уголки глаз, ранее опущенные, будто чем-то расстроенные, приподнимались визуально вверх, раскрывая его взгляд с другой стороны. Такую красоту он наводил изредка, хотя отрицать глупо, что в повседневности он выглядел ничуть не хуже. Наверное, поэтому столько было попыток.        Аббаккио через зеркало смотрит на товарища, ловит его заинтересованный взгляд и спрашивает:        ‒ Тушь нужна? ‒ мужчина продолжил пялиться на свои глаза, все стараясь выследить и стереть несовершенства.        ‒ Не знаю, ‒ пожал плечами Бруно, с улыбкой продолжая наблюдать за тем, как напарник его прихорашивается, ‒ Я ж не разбираюсь во всем этом, ‒ и действительно, абсолютно не отличал все эти штучки, его всякие тени, туши, карандаши и куча ещё других страшных названий. Единственным косметическим продуктом, который он знал и которым пользовался ‒ был тот самый узкий бутылек какого-то средства, которое отлично замазывало синяки под глазами. Названия, честно, не запомнил, но знал функционал: наносить на лицо и растушевать, и там, где нанес, будет цвет кожи. Есть ещё другая штука, которая, по сути, была похожа, но, как говорил Леоне, была плотнее ‒ тон.        ‒ Ну не придуривайся, нужен ресницам объем или нет? ‒ седовласый повернулся к нему и серьезно заглянул в глаза напротив. Бучелатти сосредоточено осмотрел чужое лицо и задумался.        ‒ Да нет, тебе и так идет, ‒ он улыбнулся, после чего Аббаккио улыбнулся в ответ и снова отвернулся к зеркалу. На губах его уже равномерным слоем покоилась помада темного оттенка, где-то между фиолетовым и малиновым. Новый цвет в его коллекции ‒ подарок самому себе.        От седовласого чем-то приятно пахло. Этот запах лёгким шлейфом тянулся за ним, и сейчас Бруно старался чаще и глубже дышать носом, лишь бы ухватить побольше этого аромата. Нет, пахло не куревом, что в принципе было бы вполне ожидаемо, а каким-то новым парфюмом. Что-то между горьким и сладким, аромат не из дешёвых походу...        Бучелатти отодвинул волосы с шеи и почти уткнулся в чужую шею, шумно вновь крадя этот запах.        ‒ Что за новые духи? ‒ спрашивает тот, краем глаза подмечая смущение и приподнятые брови на лице друга, ‒ Когда купил?        ‒ Ну во-первых не духи, а одеколон, духи для женщин, ‒ Аббаккио опустил брови и едва улыбнулся, ‒ А так, это старые. Просто я его только недавно откопал. Даже не помню, откуда. Может подарок чей или что? ‒ мужчина взял с полки флакон и покрутил в руках. На нем не было ни этикетки, ни какого-нибудь рельефа, лишь затертая крышка и отколотый край донышка, ‒ Он, походу, сувенир с Хиросимы, ‒ усмехнулся тот, ‒ Надо же.        ‒ Ого, ‒ Бруно сам посмотрел, чуть придерживая флакон, ‒ Может ты стащил у кого? ‒ он посмотрел на товарища и хитро улыбнулся, ‒ Действительно, тогда весьма опасная вещь, давай им наркоторговцев травить? ‒ лицо Леоне снова изменилось в усмешке. Так ему шло улыбаться... И хмуриться шло. Вообще трудно было представить, что было конкретно лучше, но если отбросить взгляд, оценивающий внешнюю красоту, то, конечно, шло ему больше радоваться. Радость и счастье ‒ одни из немногих чувств, которые можно было ему пожелать, наряду́ с концом всепоглощающего чувства вины и фрустрации.        ‒ Хорошая идея, только, как мне кажется, кончится эта дрянь быстрее ублюдков, ‒ седовласый с улыбкой убрал флакон обратно на полку, ‒ Собираться будешь? Или ты так пойдешь? ‒ он окинул взглядом Бучелатти и отошёл от раковины, над которой висело зеркало.        ‒ А? Ну да, ‒ синеволосый тоже осмотрел себя и кивнул головой. Вместо привычного любимого пиджака, что в холодное время года заменялся на что-то более закрытое и теплое, на нем покоилась кофта молочного цвета, украшенная легким кружевом кроше, что, конечно, особо тоже закрытостью не отличалась, открывая ключицы и шею, которую мягко обвивал тоже кружевной черный чокер. Вниз надеты были классические черные брюки, а на самих стопах пока ещё ничего, кроме носков. ‒ А причесаться? ‒ Леоне улыбнулся и протянул Бучелатти расчёску, освобождая место у зеркала. И действительно, тёмно-синие волосы лежали как было, местами торчали, а часть волос, обычно собиравшаяся в косу, струилась по спине свободно, ничем не сдерживаемая.        Стоит признаться, что мужчина просто засмотрелся на друга и вообще забыл, что что-то ему здесь было надо.        А смотреть было на что и не считая лица: сегодня подтянутое тело Аббаккио было полностью прикрыто темной водолазкой под горло, что так выгодно подчеркивала его замечательную фигуру, даже разницы с глубоким декольте не было в каком-то смысле, а на ноги те же классические брюки, что так потрясающе на нем смотрелись... Вообще было трудно представить, что ему бы хоть что-то не пошло. Он в любой одежде сногсшибательно выглядел, и оставалось надеяться, что и совсем без неплох...        Незаметно стукнув себя по голове ручкой расчёски, дабы прервать восхищённые своим другом мысли, мужчина стал расчёсывать свои волосы, ну или ту их часть, которой это было необходимо.        Куда же, собственно, такие сборы? Куда они наряжаются? Ответ прост, висит на календаре: 24 декабря. В преддверии Рождества было бы преступлением против самих же себя, не встретиться с ребятами, ставшими почти семьёй, Сочельник как никак. Правда, почти со всеми удастся посидеть лишь до обеда ‒ после Миста отправится навестить родителей, а Наранча обещал постараться наладить отношения с отцом. Так что стоило поторопиться.        Покинув ванную, теперь уже точно полностью собравшись, Бруно окинул взглядом друга вновь. Седовласый надел сверху темно-фиолетовый пиджак, что еще каких-то полчаса назад бережно выглаживал, и теперь уж точно смотреть на него было немного страшно ‒ Бучелатти начинал без причин улыбаться и засматриваться.        Сам же он и не заметил чужого восхищённого взгляда, залазившего также ему прям под одежду, сквозь лёгкое плетение кружева, будто смотрел Аббаккио не на такого же как он человека, а на шедевр искусства.               ‒ Пойди сюда, модник, ‒ вздохнул синеволосый, подзывая напарника к себе, ‒ Как Фуго будешь скоро весь сопливый и больной, ‒ лямки празднично блестящего красного пакета спустились к изгибу локтя, пока тот повязывал Леоне шарф, ‒ Болезней нам уж точно не хватало.        ‒ Да ну... Я вообще в водолазке, мне можно, ‒ тот на середине фразы споткнулся, стоило взгляду опуститься на очаровательное личико, что так прелестно хмурилось, перед собой, ‒ А Фуго лучше пускай дома сидит, на нас не кашляет.        ‒ Сам сейчас дома останешься, ‒ Бруно закончил с шарфом и на автомате стал застёгивать пальто, лишь бы грудь и шею прикрывало, как мать со своим безвозвратно повзрослевшим сыном, ‒ Никаких открытых сисек, понял?        ‒ Да понял я, ‒ смущённо усмехнулся седовласый, ‒ Сам-то в дырявой кофточке.        ‒ Я, в отличие от некоторых, пальто на все пуговицы застёгиваю! ‒ мужчина поднял глаза на друга и улыбнулся, ‒ Мой отец тоже никогда до конца не застегивался, только потом болел часто, ‒ в глазах его едва заметны печальные нотки, пока он их не отводит.        Аббаккио лишь молча глупо улыбается в ответ. Таким по-детски искренним его почти не увидеть, только Бучелатти был свидетелем такой чудной картины.              

***

              Искренние улыбки грели изнутри, совсем не так, как старенький обогреватель, один на всю квартиру. Наранча радостно встречал мужчин искрящимися глазами, похожий на самого обычного ребенка в преддверии Рождества. На нем мягкий свитер под горло с оленями, улыбка до ушей и самое теплое простодушие.        Сняв пальто, место для которого было занято на вешалке, поданной учтивым официантом, Бучелатти подошёл к нему и словно во сне погладил по голове. Мягкие, растрёпанные волосы подминались под ладонью, готовые вот-вот все также вскочить торчком. Гирга что-то говорил, но поток мыслей и банальных чувств, к сожалению, был громче.        Рядом с брюнетом сидел, нахохлившись, Фуго, больной и в маске, то и дело шмыгая носом. На нем такой же праздничный свитер, но с елочками. Наверное, такой новогодний подарок между ними. Перманентные сине-лиловые круги под глазами, что на бледной коже, по словам их обладателя, сияли с самого детства, подчёркивали образ этого страдальца, пораженного простудой. Бучелатти потянулся в карман за носовым платком и протянул ему.        ‒ Даже не поздоровались! ‒ к ним сзади подошёл Миста, вытирая влажные ладони прямо о ткань джинсов, ‒ Что-то вы поздно! ‒ он как-то странно посмотрел на Бруно, затем на его спутника, что мрачной тенью подплыл за ним, и хитро ухмыльнулся.        ‒ Ох, простите пожалуйста! ‒ синеволосый вежливо, с нотками вины, улыбнулся и машинально едва наклонил голову, пробираясь к привычному месту своему. Аббаккио проследовал за ним и также привычно сел рядом. На лице его знакомая до боли напускная серьезность. Почему-то при других улыбался он редко...        ‒ Бучелатти! Как дела? ‒ живой до невозможности Наранча вскинул брови и как-то хитро прищурился. Вот эта живость в нем и выделялась, словно пройдя через кошмары реального мира, он остался глупым и радостным. И что-то он слишком хитро смотрелся, словно что-то задумал... Улыбнувшись, мужчина предпочел не гадать.              

***

              Неожиданно к синеволосому сзади подплыл официант, молодой и слегка неловкий, но уже знакомый Бруно, вежливо привлекая его внимание:        ‒ Синьор Бучелатти, Вас спрашивают, ‒ он ладонью указал на выход, слегка нагнувшись к мужчине, чтобы добиться максимальной конфиденциальности в галдеже, создаваемом как и их столиком, так и другими посетителями.        Мужчина кивнул головой и вышел из-за стола, напоследок бросив взгляд на товарищей. Пока Наранча с Мистой что-то бурно обсуждали, а Фуго еле держался, чтобы не начать кашлять прямо на стол, то, как их лидера уводят, заметил только Аббаккио. Тот вопросительно слегка выгнул брови, прекратив наконец хмуриться, но в ответ получил лишь мягкую, извиняющуюся улыбку, на которую не смог не ответить уже на автомате.        На улицу Бучелатти вышел без пальто, рассчитывая скорее закончить, в случае чего, но на пороге, вместо ожидаемых мафиози, его ждала милая старушка.        ‒ Синьор Бучелатти, как знала, что Вы здесь! ‒ она улыбнулась, ‒ А Вы не замёрзнете? Такая у Вас кофточка дырявая...        ‒ Добрый день, синьора Коломбина, не беспокойтесь, мне не холодно, ‒ мужчина улыбнулся в ответ, ‒ Как Ваши дела? Зачем меня искали?        ‒ Дела у меня отлично, потому и пришла: Вас поздравить и передать подарки! Спасибо Вам огромное, сын мой намного лучше стал, больше ничего не употребляет, работу нашел, со мной вот Рождество спразднует! Что я бы без Вас делала? ‒ та покачала головой, на миг став едва печальной, говоря о сыне, но вновь улыбка озарила ее искаженное возрастом лицо, ‒ С наступающим Вас, синьор Бучелатти! Спасибо Вам за все! ‒ она протянула небольшую коробку, скромно украшенную тонкой лентой, ‒ Для Вас Панеттоне испекла!        ‒ Ох, не стоит таких благодарностей! Это мой долг, как никак! ‒ серьезный некогда мужчина расплылся в улыбке, но все ещё старался держаться земли и не терять лицо, ‒ Очень рад, что у Вас все с сыном сложилось! ‒ ещё бы не сложилось, он ему лично "объяснил", как наркотики вредят организму и семейным связям... Без насилия, естественно, Бучелатти совершенно не обязательно применять силу, чтобы что-то кому-то объяснить.        Синеволосый сначала не хотел принимать подарок, но Коломбина была настойчивой в своем желании творить добро:        ‒ Ну же, берите! Вы заслужили! ‒ старушка всучила мужчине подарок, ‒ Тем более, Вы же до сих пор холосты! Кто Вам ещё приготовит? ‒ все также улыбаясь, говорила та.        ‒ Ладно, Ваша взяла! ‒ все ещё лыбясь, как дурак, тот кивнул и прижал к груди коробку, ‒ Извините, что нет ничего для Вас!        ‒ Да и не надо! Вы уже сделали мне самый ценный подарок к Рождеству, ‒ она сцепила руки в замок, прижимая к груди, и слегка наклонила голову.        ‒ Рад, что смог сделать Вас счастливее, ‒ холод уже ощутимо облизывал тело под лёгкой одеждой, вызывая внутри гулкую дрожь, и Бруно уже спешил прощаться, ‒ Счастливого Рождества!        ‒ И Вам! ‒ синьора наконец распрощалась и, помахав рукой, стала уходить домой.        Нырнув обратно в отопляемый ресторан, Бучелатти не смог снова принять невозмутимое лицо. Это безумно приятное чувство, когда слышишь искреннюю благодарность, когда понимаешь, что приносишь пользу, делаешь кого-то хоть чуть-чуть ближе к счастью, будоражило сознание и закрепляло идиотское выражение лица.        Прикрыв рот рукой, стараясь больше не думать о произошедшем, он вошёл в зал и проследовал к товарищам. Будь действительно перерождение после смерти реальностью, то он бы обязательно стал волонтером в следующий раз. Чувство это перебивало разве что дружеская любовь к всем тем, кто разделял его одиночество с самого начала существования его банды. Ну, может не ко всем... А может ещё были нюансы...        ‒ Бучелатти, куда ты пропал? ‒ Наранча проследил за тем, как их лидер вернулся за стол и спрятал подарок, чтобы не заострять на нем никакого внимания, ‒ Мы только что заказ делали!        ‒ Ох, правда? Надо тогда что-то взять... ‒ Бруно снова вернулся на землю, напоминая себе, что сейчас его должно заботить только празднование и выбор блюд, а не какие-то собственные чувства.        ‒ Не утруждайся. Я за тебя заказал, ‒ коротко и серьезно своим низким голосом окликнул синеволосого Аббаккио.        ‒ А, да? Позволь поинтересоваться, а что? ‒ Бруно повернулся к другу и похлопал глазами, слегка удивленный такой инициативой.        ‒ Пасту с морепродуктами, нам с тобой вина, остальное угадывать не стал, можешь дополнить сам, ‒ Леоне, казалось бы, такой безразличный, пожал плечами, будто бы даже как-то холодно глядя на друга. Но Бучелатти с ним не зря так хорошо знаком, что смог в этом взгляде ясно видеть трепетное тепло. Только наедине можно было рассмотреть его искреннюю сторону. Их даже такие безобидно-дружеские отношения публики не терпели.        ‒ Ох, спасибо, ‒ тот улыбнулся от осознания, что седовласый действительно знает и помнит его предпочтения, и кивнул в знак благодарности.              

***

              Из памяти невероятно трудно стереть счастливые лица. Кажется, даже идя по улице, он так странно порой улыбался, смотря себе под ноги, затем снова поднимал взгляд вперёд и старался не проявлять ровным счётом ничего лишнего.        Аббаккио остался единственным, обделённым подарками, но тот терпеливо ждал самого Рождества, в ожидании чего-то "особенного". Портить друг другу праздник они не намеревались.        ‒ Опять губы кусаешь, ‒ Леоне учтиво придержал дверь Бучелатти и покачал головой, всего лишь за долю секунды разглядев покрасневшие совсем не от ветра губы, ‒ Напомни подарить тебе гигиеническую помаду, ‒ тот зашёл внутрь дома и проследовал за сожителем, что резво, явно в чудесном расположении духа, поскакал на 3 этаж.        ‒ На какой праздник? День среды? ‒ усмехнулся синеволосый, без настроения отнекиваться от собственных привычек, ‒ Твою возьму.        ‒ Это негигиенично! ‒ возразил мужчина, едва ли догоняя товарища, что уже спустя мгновение прошел к двери в квартиру и зашуршал карманами.        "А поцелуй будет считаться гигиеничным?" ‒ пронзила мысль голову, и воображение приукрасило картину, рисуя на его собственных губах следы уже любимой помады Леоне, а не бесцветной гигиенической. Бруно даже виду не подал, что подумал о чем-то таком, и лишь неспособность попасть ключом в замочную скважину свидетельствовала тому нежному трепету в груди, возникающему каждую мысль о чужих прикосновениях хоть руками, хоть губами, хоть ещё чем...        Дом встретил их прохладой. Мужчина, едва успев скинуть обувь, побежал закрывать окна и скорее подключать обогреватель.        Дома не было теплее, чем на улице, и иногда хотя бы раз каждого европейца посещала мысль о центральном отоплении... Ещё бы знать, какого это ‒ приходить не в холодильник, ведь даже с закрытыми окнами было холодно, так хоть без духоты.        Синеволосый вновь вернулся в коридор, на самом деле не желая стягивать с себя тепленькое пальто, но все равно разделся. Аббаккио же чаще делал то, что могло было быть странно, поэтому абсолютно гордо прошел в свою комнату прямо в шарфе, благо, хоть пальто снял, и сразу же нырнул под плед, что валялся на кровати кучей. Честно говоря, хотелось как он, броситься в спасительное укрытие из одеял и пледов, но Бруно не был бы собой, если бы думал о себе. Пихнув ноги в тапки, чтоб не наслаждаться холодным полом, мужчина пошел на кухню.        Спустя несколько минут шуршаний, тот наконец зашёл в комнату товарища с двумя кружками горячего кофе, и передав Леоне его, закрыл за собой дверь. Он присел рядом с укутанным мужчиной и скорее поджал ноги, двигаясь вглубь кровати, аккуратно балансируя с напитком.        ‒ Пустишь? ‒ улыбнулся Бруно, но Аббаккио уже давно не нужно было ни подношений, ни милейших мордочек и красивых глазок, чтобы впустить друга в свою зону комфорта.        Они кое-как расположились рядышком, даже не удосужившись сменить уличное на домашнее, ведь переодеваться в такую холодрыгу просто смертельно, и синеволосый поставил чашку на пол, изредка поглядывая то на обогреватель рядом с кроватью, от которого веяло манящим теплом, то на лицо напарника. Он аккуратно пил свой кофе, но все равно оставлял следы губ на кружке, что-то выдавало в нем радость, ощущение праздника. Может как раз губы, что старались не выпускать улыбки из заточения напускной серьезности, не выветрившейся со встречи с бандой, может глаза, будто снова в них странный огонь, может то, как он старался избегать прямого зрительного контакта, точно Бруно не знал. Седовласый тоже затем поставил кофе на пол и повернулся к мужчине.        ‒ Бруно, ‒ тот взял его ладонь в свои, после чего серьезно посмотрел ему прямо в глаза, ‒ Я... ‒ мужчина вдруг вздохнул и отвёл глаза, не выдержав любопытного взгляда Бучелатти, ‒ Эээ... Ладно, не важно, ‒ он уткнулся глазами в пол, но руку не выпускал.        Синеволосый молча сначала удивился, потом чуть разочарованно тоже опустил голову. Он надеялся услышать что-то искреннее, что, наверное, так ждал, ведь боялся сказать сам, но оказался обманут. Какой подлый маневр, даже за руку схватился!        ‒ Ты такой теплый, ‒ спустя минуту молчания, выдал Аббаккио, после чего выпустил ладонь и вернулся к кофе, ‒ Спасибо кстати.        ‒ Да не за что, ‒ пожал плечами мужчина, но к напитку так и не вернулся.        Все равно будоражило душу ожидание рождественской ночи. Казалось, будто должно произойти что-то особенное. Леоне весь день мнется как-то, ему есть что сказать уж точно. Просто ждёт момент. И страх тревожил, будто сказать было что плохого. Очень плохого, ведь он ему дороже всего, что он мог бы потерять... Дороже друга. Потерять его ‒ самое ужасное, что могло бы произойти, ведь это в первую очередь проеб Бруно, не смог же он защитить своего дорогого человека. Опять не смог.        Нет, страшно. Но интересно до жути.              

***

              На кухне стояла маленькая искусственная ёлочка. Пара игрушек, гирлянда, звезда на верхушке, ничего грандиозного. Игрушки старые, из древних коробок Бучелатти. Давно у него вообще никаких праздников не было, а игрушки эти возвращали мысленно его в детство: холоднее из-за моря совсем рядышком, большая искусственная ёлка, которую они с отцом собирали вместе по непонятным инструкциям, игрушки ещё отцовского детства, небольшой праздничный стол и веселье не спать до полуночи, тот самый азарт ждать чуда, та самая вера в лучшее... Все уже давно померкло. Но вспоминать было приятно, будто возвращаешься душой в далёкое прошлое, стараешься оживить в бесчувственной реальности праздник и свою веру.        На столе лишь закуски и шампанское. В застолье не было смысла. Они лишь выпьют и пойдут спать. Подарок синьоры останется на утро.        Аббаккио открывает бутылку. Часы тикают, а он старается выглядеть спокойно, разливая алкоголь по фужерам.        ‒ Думаю, уже можно начать, ‒ тот сел за стол и задержал свой взгляд на Бруно. Что же пряталось за ресницами, что же в глубине необыкновенных глаз...?        ‒ Ну так давай.               Вот-вот полночь. Напряжение, что связало их двоих, разбавлял лёгкий диалог:        ‒ Знаешь, всё-таки, Рождество ‒ праздник семейный, наверное, символично, что мы с тобой празднуем вместе, ‒ Бучелатти наблюдал, как Аббаккио постукивал подушечками пальцев по ножке фужера, размышляя вслух, ‒ Ты мне стал действительно близок.        ‒ Бруно, ‒ снова так серьезно начал Леоне, перехватывая на себя взгляд голубых глаз, ‒ Я безумно благодарен судьбе за тебя. Ты был лучшим, что случилось со мной за этот год, нет, даже за всю мою жизнь. Спасибо тебе за все, ‒ его взгляд вдруг стал таким мягким и искренним, а от слов опять все сводило внутри. Невозможно было его отвергнуть. Даже если все ещё Бруно чувствовал необъяснимое отторжение к таким словам.        ‒ И тебе спасибо... ‒ мужчина улыбнулся, но все ещё не мог понять своей неприязни. Наверное, дело именно в благодарностях, они звучали так, будто действительно он мог стать чьим-то спасителем с нимбом над головой, на которого так самозабвенно и горячо молятся. Такая роль ему не нравится. Не представляется, что он может быть кем-то таким для него.        Леоне будто расцвел. Уголки его губ потянулись вверх, он отвёл взгляд и вытянул напиток к Бруно.        ‒ Выпьем за это? За нашу встречу, ‒ будто опустив часть фразы, нежно предложил тот. Звон бокалов и новая порция алкоголя в кровь.        Часы тикают.        ‒ Пить уже пора за Рождество. Две минуты ещё, ‒ глянув на часы на стене, заключил Бучелатти, поправив после волосы, ‒ Можно уже желание загадывать.        ‒ Действительно, ‒ седовласый сверился с часами на своем запястье и кивнул, ‒ А ты будешь что-нибудь загадывать?        ‒ Ага, давай на бумажке запишем, сожжем и пепел запьем. Так мой отец делал, ‒ мужчина поднялся из-за стола и пошел в свою комнату за бумагой и средствами письма. Вернулся быстро, не забыв закрыть дверь, и скорее оторвал кусок бумаги Аббаккио, отдав вместе с ручкой, чтобы тот записал.        Чернила быстро выводили лишь единственную, грандиозно сформулированную фразу: "Хочу помочь Родине". Единственного, чего мог пожелать Бруно ‒ это быть полезным для Италии. Постараться сделать все, чтобы люди не страдали ни от наркотиков, ни от убийств, ни от мелких преступлений. Может иронично было бы посмотреть на это со стороны его положения, но, чтобы начать менять общество, нужно быть его частью. Странно думать об этом сейчас. Немного расходится с мыслями за последнее время.        Леоне скорее поджёг листочек, справившись с желанием быстрее, и отдал зажигалку товарищу. Мечты их сгорели, оставив лишь пепел после себя, и ровно в полночь, чокнувшись напоследок, они запили пепел шампанским.        ‒ А не секрет, чего ты пожелал? ‒ поставив уже пустой фужер на стол, улыбаясь, спросил Бруно.        ‒ Если скажу ‒ не сбудется, ‒ усмехнулся Аббаккио, схватившись вновь за недешевую бутылочку, ‒ Но я могу проверить, ‒ его хитрое выражение лица перебивало общую взволнованность.        ‒ Да? ‒ Бучелатти вскинул брови и неловко хмыкнул, ‒ А как?       - Сейчас увидишь, ‒ и только последняя капля упала в хрустальное изделие, и седовласый поставил бутылку на стол, он сразу же подошёл к мужчине и взял его за обе ладони, указывая вставать следом.        Сердце, мразь, пропускало удары, а душа все не унималась, вызывая чертову нежную тревогу, будто этот страх и предвкушение можно было потрогать руками. Давненько ещё так он не был открыто эмоционален с кем-то наедине.              

***

              ‒ I feel a kind of fear, when I don't have you near, ‒ доносилось из кафешки рядом, пока два мужчины, пряча руки в карманы, направлялись домой.        ‒ О, ABBA играют, ‒ тихо приметил Бучелатти, останавливаясь, чтобы прислушаться.        ‒ Ага, ‒ кивнул Аббаккио, остановившись рядом.        ‒ Unsatisfied, I skip my pride, I beg you, dear, ‒ все ещё не убрали летнюю веранду, откуда как раз и играла музыка.        Все произошло так быстро, что Бруно даже не успел отреагировать вовремя. Леоне как с места сорвался, и притянув чужое лицо к себе, коротко поцеловал напарника в губы, после чего сразу же отстранился и, избегая охуевшего взгляда, покраснел. У синеволосого округлились глаза, недопонимающие и приятно удивленные, после чего тот едва растерялся и в поисках ответа, почему же Аббаккио решил так резко сделать что-то такое, бегал по нему взглядом.        Они так и не сказали ничего, а лишь молча пошли домой, забыв это на пару недель.              

***

              ‒ Бруно, я... Я люблю тебя. Люблю тебя больше всего на свете, я... ‒ он на мгновение запнулся, глядя прямо в бездонную синеву, очарованную словами о любви, о которой грезил каждую ночь и каждый день, ‒ Ты был самым лучшим человеком, которого я встречал, ты подарил мне чувства, надежду, веру в этот конченый мир, я никогда не встречал никого, даже близко похожего на тебя! ‒ было заметно, что слова он долго подбирал, но подобрал настолько точно, что мелодия на струнах чужого сердца зазвучала неземной гармонией, ‒ Ты самый лучший, самый добрый, человечный, понимающий, милосердный, безумно красивый... Ты ‒ мой луч света в кромешном мраке реальности, мое божество и вдохновенье... Пожалуйста, я буду самым счастливым человеком на планете...        Сердце горько ныло, пока Бучелатти, не способный поверить своим ушам, не смел оторваться от лица чужого, преисполненного каким-то небывалым светом, несвойственным суровому его виду. К глазам беспощадно подкатываются слезы, которые едва можно остановить, кусая щеку изнутри.        Никогда он такого не слышал... Никогда. Тепло, кажется, из самого сердца Аббаккио, расплывалось по его телу, такое давно забытое и до слез желанное. Никогда он не был красив. Никогда не был пределом чьих-то мечтаний. Никогда не был так страстно любим, кроме как в давно обветшалом детстве, никогда он так в это не верил.        Неосознанно он сжимал чужие ладони, едва сдерживая эмоции, как только мог, без возможности выдавить из себя ни слова. Оставался лишь один способ выразить хоть сотую часть ответных чувств и клятв. Леоне оказался заключен в крепкие объятия. Более его лица не было видно. И слышалось лишь бешеное сердцебиение. В такт сердцебиению Бруно.        ‒ Ты... ‒ седовласый не успел озвучить вопроса, как пропал любой смысл любых слов. Чужие губы накрыли его, напористо целуя, перекрывая любую возможность выводить Бучелатти на членораздельный диалог.        Аббаккио первые пару секунд провел в ступоре, после чего перенял инициативу на себя, кладя руки на щеки любимого, что, с закрытыми от греха подальше глазами, неумело, но смело целовался.        Расцепиться было невозможно. Кто ж разнимет двух влюбленных, что все ходили вокруг да около собственных чувств, и наконец оголили друг другу души? Кто посмеет? Кажется, они слились вместе, и уже по отдельности звать их было бесполезно. Пока только душами, но то была связь сильнее любой другой силы, может даже сильнее силы притяжения.        ‒ Я люблю тебя, ‒ наконец смог выдать Бруно, отстранившись едва от губ, ставших для него в те мгновения сильнейшим наркотиком, ‒ Не представляешь как.              

***

              Способы времяпровождения на Рождество могут быть разными, от просмотра классических рождественских фильмов под закуски и пустые разговоры, до шумных гуляний по улицам, что весьма редко для верной традициям Италии, но они сумели вывести формулу на тот момент наилучшего ‒ пить и целоваться под никогда не надоедающий джаз, к которому прислушивался только Бруно из уважения к собственным вкусам. Кажется, оба они уже забыли о том, что были хоть какие-то мысли до этого всего. Любовь била в голову сильнее любого самого крепкого алкоголя.        ‒ Ой, а я, кажется, что-то хотел сделать... ‒ отводя глаза подальше от лица и от всего Аббаккио в целом, лишний раз не соблазняя себя возможностью вообще его хоть на секунду перестать касаться, пролепетал мужчина, хмуря брови. Смотрелось это забавно, с таким нетрезвым во всех смыслах взглядом, но тот действительно отлип от стола, на котором практически полностью сидел последние несколько минут, и направился в собственную комнату.        ‒ Эй, не бросай меня!.. ‒ Леоне возмутился попытке побега из его лап, и с интересом, что же вообще посмело отобрать его любовь, выглянул из кухни. Где-то у себя в полутьме шуршал чужой силуэт, после чего что-то взял и стал возвращаться, что не могло не вызвать довольной улыбки.        ‒ Праздник же, у меня для тебя подарок... ‒ зайдя в помещение, синеволосый, игнорируя попытку снова увлечь его в нежности, поставил коробку на стол и полез в ящик за ножом. Позволить нетрезвому товарищу (уже, скорее, правильнее звать его любовником, если отношения эти наутро получат конкретное название) орудовать опасным холодным оружием просто непозволительно, поэтому тот решил жертвовать своими руками, а не чужими, и сам Бучелатти поспешил разобраться с упаковкой.        ‒ А... А дай мне, ‒ седовласый склонился над коробкой и с любопытством выглядывал подсказки о содержимом подарка, параллельно продолжая неловко стремиться соприкоснуться с его собственным живым олицетворением всей любви мира.        Из-под обертки показалась коробка с непонятным рисунком, явно отображающим подарок, но Бруно был настолько самостоятельным, что сам полез все открывать до конца, особо не задумываясь, правильно ли так вообще или нет. Аббаккио прямо в руки легла пара наушников. Приятный, гладкий пластик, мягкая обивка, длинный и плотный шнур, регулирующийся размер... Мужчина посмотрел на напарника удивлённо распахнутыми глазками, затем посмотрел вновь на подарок, покрутил его туда-сюда и примерил на себя. Синеволосый был крайне доволен собой, стоя руки в боки все ещё с ножом и нежной улыбкой.        ‒ Это... Э... Спасибо, ‒ Леоне выдал что-то наподобие улыбки тоже, но тут же смутился и нахмурился, ‒ Блять... Я забыл подарок... ‒ он так виновато посмотрел на Бучелатти, после чего отложил наушники в сторону, ‒ Не отдавай, пока я тебе что-нибудь не найду, ‒ его возлюбленный лишь странно усмехнулся на это.        ‒ Ах, Леоне, мелочи! Все это мелочи, твои слова сегодня были самым дорогим подарком! Ничего мне от тебя не нужно, ‒ тот, обезоруживающе весёлый, все ещё стесняясь, оставил на чужой щеке поцелуй, ‒ Прими сейчас, а то обижусь!        ‒ Ладно, твоя взяла, ‒ усмехнулся Аббаккио и снова осмелился на поцелуй в губы. Разбивать сердце своего солнца в его планы не входило!              

***

              Спалось необычайно крепко, но стоило очнуться от сна, как головная боль проступила сквозь пелену не сошедшей до конца дремоты, а изо рта, кажется, выкачали всю жидкость. Мужчина даже не заметил, из какого положения вылез из кровати, и сразу же направился на кухню, чтобы сразу принять таблетку и заодно попить. На кухне он обнаружил следы вчерашнего веселья в виде пустых бутылок, что после обмена подарками далеко не закончилось, и жуткую холодину. Голые ноги непроизвольно подрагивали, стараясь как можно меньше стоять на голом ледяном полу, то и дело переминаясь, пока их обладатель, стоя с пустым стаканом, немного задумался.        В голову лезли размытые воспоминания о вчерашних (точнее уже сегодняшних, но у Бучелатти, как и у многих других, принято сон считать моментом разделения вчера и сегодня, поэтому это не особо принципиально) ласках, что не могло вызвать улыбку и лёгкой тревоги о том, что предстоит опять как-то менять свою уже устоявшуюся жизнь, брать новую ответственность, но сушняк как-то важнее всех этих проблем мировых масштабов в итоге оказался, так что посудина долго пустой не стояла.        Заботливо Бруно заранее таблетки и воду подготовил и для Аббаккио, который проснется точно также, и уж было понес в его комнату, но обнаружил седовласого в своей. Он лежал так, словно никто из его лап и не сбегал, и абсолютно мирно спал. Поражала всегда его способность спать в одной позе всю ночь, даже внешние факторы на него не влияли никак. Может, он настолько устает, что не может даже ворочаться?        Поставив все на стол, что был не так уж и близко к кровати, мужчина обратно забрался под одеяло, к возлюбленному, и неосознанно закинув на него ноги, задумался. О том, о чем начал ещё на кухне: их отношения точно изменятся, ну а как иначе, и придется брать на себя новую ответственность.        Не пугают обязанности как пары, совсем нет, если понадобится ‒ он ему и мать заменить сможет, дело немного в другом. Ответственность за свои чувства. Все на этом свете имеет свойство заканчиваться, и сам свет когда-нибудь исчезнет, что уж говорить о людских мелочах? Он не может с этим смириться, даже если это произойдет совсем не скоро. Все равно, рано или поздно его придется отпустить. К кому-то получше. Обратно, в одиночество. В последний путь в катафалке. И все варианты уже звучат как формы страшнейших пыток. Придется не просто идти через себя, идти против себя, придется наизнанку выворачиваться, и ведь страшно будет это хоть как-то выявить. Уже перед глазами ужасная картина: Леоне виновато, но слишком заметно отстранено, просит прощения, перед тем как уйти, а сам Бруно внутри будет навзрыд рыдать, как брошенный щенок, не желая оставаться без него, но неспособный отказать по доброте душевной.        Мужчина сам себе мысленно поклялся, что сделает все, чтобы это счастье продлилось как можно дольше. Будет делать все, что от него потребуется, даже больше, меняться, работать над собой, помогать партнеру во всем и всегда, чтобы никогда не почувствовать холода в чужих глазах. Хочется любви как в сказках, как в сказаниях и легендах, навсегда, на веки вечные, нежную и страстную, как в первые дни, так и перед смертью, и умереть в один день, во сне, никогда не расставаясь.        Он смотрит на спокойное лицо Аббаккио, беззаботно спящее, как ни в чем не бывало. Руки свои он кладет на чужие щеки и невесомо целует в губы. Леоне будет говорить ему что угодно, лишь бы успокоить, и соврет. Не бывает такой любви, не бывает. И за эту ложь его нельзя винить. Его вообще невозможно обвинять. Светлую, невинную, тонкую душу, оставшуюся наедине с жестокой реальностью. ‒ Я люблю тебя, ‒ беззвучно, одними лишь губами шевеля, произносит Бучелатти и забирается в покинутые объятия вновь, утыкаясь в чужую теплую грудь, почти бессильно, чувствует, как он дышит.