Wicked game.

Когда тьма опускается на Невермор и Джерико погасает, растворяясь в темноте загадочного, полного крови и не найденных тел леса; когда плоские тени выходят из своих денных клеток, обретая силу и объем, и ужасные тайны этого городка вытекают багровыми реками из заброшенных домов и забытых Богом склепов, заманивая жаждущих докопаться до правды на свой кровавый пир… На их часах застывают стрелки. Холодный белый, чуть синеватый свет скользит по пустой танцевальной площадке. Задеваемый им диско-шар искрит, разбрасывая искры по полу и стенам, очерчивая свою территорию, украдкой находя отражение в кусочках конфетти, плавающих в пунше. Объёмно, словно издалека в безлюдном зале звучат последние строки «Goo Goo Muck», а затем, после пары секунд затишья, включается новая песня. С первым музыкальным мотивом руки знакомо, тепло ложатся на талию, вызывая мурашки, и притягивают ближе, как самое важное. — Потанцуем? — хрипло говорит Тайлер близко-близко, так, что Ксавьер может ощутить пряно-ягодный запах пунша в его теплом дыхании, и эта близость завораживает обоих в тот же момент, как появляется. Весь мир был в огне, кто спасёт меня, если не ты? Пока в Джерико люди боятся выходить на улицу, пока одна пытливая странная девчонка пытается найти монстра, тревожащего город и школу, пока не наступит очередной рассвет, Тайлер с осторожностью, будто притрагиваясь к священному золоту, ласково заправляет прядь распущенных волос за ухо Ксавьера, пока тот тихо напевает песню, ластясь к теплу ладони. — Как мог я мечтать, что однажды мне встретишься ты? — почти шепчет он, как в трансе смотря в блестящую тьму во взгляде Тайлера, пронизывающем его, касающимся самой его сути. И как мне принять, что со мною расстанешься ты?.. Вся их история, их реальная история вмиг становится не важной, искусственной, придуманной ради того, чтобы заставить их выбирать разные стороны, усложнить их путь друг к другу. Здесь же, во сне, они создали свой маленький мир, где всегда в воздухе витает мысль: что бы ни произошло, у них есть они. Едва дыша, Тайлер ненавязчиво проникает руками под пиджак на талии Торпа, позволяя в собственных глазах рассмотреть в мельчайших деталях, как Ксавье желанен в его объятиях, и этим выводит на тихий вздох. О нет, я влюбляться в тебя не хочу. В тебя. В тебя… Его прикосновения сдержанные, но было в них что-то томительное, обещающее, горячее и то, что временами доводило до исступления, до беззвучного стона в пустоте спальни, погруженной в ночь. В конце концов кто-то из них должен был сдаться, и Торп стал тем, кто первым закрыл глаза, не в силах больше терпеть прямость вожделения в чужих. Жестокая игра — позволять хотеть тебя. Холодный воздух обжигает горящие скулы. Дыхание сбивается от каждого касания. Сжав ткань пиджака на плечах Тайлера, руками забравшегося выше, сводящего его с ума, Ксавьер оставил рваный выдох на шее Галпина. Жестокая игра — заставлять хотеть тебя. Этот сон — пытка для обоих, но ни один из них не в силах от нее отказаться, сдаваясь в руки друг друга раз за разом, как зачарованные, обязанные существовать в этом безвременье в чувственной агонии, пока все внутри не сгорит дотла. Но как хотя бы один из них мог отказаться от возможности вдохнуть родной запах близко-близко, увидеть в любимых глазах то же самое, ответное чувство, ничем не прикрытое и не скрываемое, ощутить на себе чувственные прикосновения, стремясь оставить вдвое больше, чтобы запомнил, чтобы желал ещё. Как отказаться, просто как?.. И я… так хочу любить… Касаясь друг друга взаимно трепетно, обмениваясь голодными взглядами, они продолжали мерно покачиваться под неспешный ритм песни. В такие минуты кажется, будто у них есть шанс, будто не существует тысячи причин для того, чтобы стараться держаться подальше друг от друга. Но я… так хочу любить… Тебя. Электрическое, практически осязаемое напряжение дрожало на кончиках пальцев. Волнами находящее сильное, до боли знакомое чувство не душило, но перехватывало дыхание, сбивая с привычного ритма обоих. Временами Ксавьер ужасно злился на Тайлера. В конце концов, к чему эти сны? Зачем он раз за разом втягивает в них Тайлера, который послушно принимает правила молчанки, лишь бы побыть рядом? Где-то глубоко внутри скребло это неприятное чувство вины перед Галпином, что был согласен на все, что угодно, даже если это продлилось бы секунды. И он все так же, несмотря ни на что, будет смотреть в особенно нежном смирении и понимании, пока Ксавьер будет позволять прикасаться к себе, любить себя. А с другой стороны, какая к черту разница? Может, у них совершенно ничтожные шансы или их попросту нет, может, кто-то из них скоро сойдёт с ума или погибнет, так чего терять время на вопросы без ответа и бесконечные, ни к чему не приводящие, ранящие сцены, когда можно покорно тонуть в нежности объятий любимого человека? — Я люблю тебя, — выдохнул он, взяв в ладони лицо Тайлера. — И мне плевать, что ты монстр. — Это сон? — тихо, шутливо спросил Галпин со слабой улыбкой. Торп усмехнулся, растянув губы в улыбке. — Да. Но мы реальны. Искры в чужом взгляде, ощущение собственной и ответной любви захлестнули его. Казалось, уже не может быть лучше, но, легко скользнув взглядом по лицу Галпина, он склонился чуть ближе и чувственно прижался собственными губами к его, забравшись кончиками пальцев в русые завитки. Мгновение — и по их лицам завились кроваво-красные струи, сделав поцелуй по-настоящему мокрым. Галпин только лишь мягко охнул, убрав влажные пряди с лица Ксавье, и самозабвенно продолжил касаться его губ собственными, спустив руки ниже. Весь мир был в огне, кто спасёт меня, если не ты? В красном цвете всё — опасность, импульсивность, предупреждение… А ещё в красном нежная шея Ксавье, от прикосновений к которой Торп отзывается мягкими, возбуждающими звуками. Так к чему здесь символизм?