Печаль во благо

      Лежащий на постели Верде выглядел совершенно неправильно. И дело было даже не в спокойствии Грозы, и не в бледности его кожи — честно сказать, бледным, белым чуть ли не до синевы Верде был практически всегда, не желая тратить драгоценное свое время на всякие человеческие глупости, вроде прогулки под солнцем, — вся проблема была в широко открытых, изумленных глазах и расширенных от наркотика зрачках настолько, что темно-зеленая радужка практически полностью скрылась за чернотой.       И вот этим взглядом Верде неотрывно смотрел на Реборна, не отводя его, даже практически не моргая, словно перед ним сидело нечто совершенно необыкновенное, нечто не из этого и даже не из параллельного миров, а откуда-то из места куда более далекого и неизвестного — и взгляд этот сбивал с толку. А ведь Скалл даже не был тем, на кого был направлен этот пристальный взгляд — Реборн сидел у изголовья, то и дело протягивая руки к Верде, то поправляя подушки, то убирая с глаз его зеленые пряди.       Верде практически не реагировал, продолжая молча лежать на больничной койке — капельница, уходившая в его руку, мешала ему сильно махать руками, даже если бы он и захотел. Но он просто молча смотрел прямо на Реборна.       — Что? — наконец не выдержало Солнце, нервно поправляя толстую, слипшуюся от пота прядь. Семпай настолько сильно волновался за их Грозу, что даже не успел уложить волосы, а потому обычно зализанные назад иссиня-черные волосы сейчас падали ему на лоб, отчего лицо Реборна принимало несколько обиженный, но в тоже время очаровательно растрепанный вид. — У меня что-то на лице?       Верде кивнул.       — Да, — произнес он медленно, еле шевеля языком. Они замерли, — лицо.       Скалл моргнул, переглянулся с Реборном — он был бы рад, что Верде заговорил, впервые после операции, но сейчас он совершенно не мог понять, что несет их Гроза. Неужели семпай повредил себе еще и голову, а никто не заметил, и теперь Верде потупеет до уровня обычного человека? Или хуже того, до уровня Иемицу?       Верде задумался, нахмурил лоб — Скалл мог видеть, как медленно и вяло он соображал, обычные миллионы мыслей, чьи отражения всегда можно было увидеть в чужих глазах, были остановлены наркотиком, превращая бурную реку размышлений в слабый, еле текущий ручей.       — Красивое лицо, — наконец произнес он. Реборн замер. Скалл тоже — и потому смог увидеть, как семпай медленно повернулся, подставляя лицо солнечным лучам, отчего вдруг стал симпатичнее как минимум в три раза.       Господи боже. Реборн, что, прихорашивается?       И, судя по тому, каким восхищением наполнились зеленые глаза, он своей цели достиг.       — Ты будешь моим… Моей… — начал было говорить Верде, но тут же запнулся, вновь начиная задумчиво хмурить брови. Реборн терпеливо ждал, что он скажет, Скалл тоже, но с некоторым опасением. Наконец Гроза медленно, неуверенно поднял руку, напрягшись, словно даже это малейшее движение отняло все его силы, но все же упорно поднес ее к чужому лицу и положил ладонь на щеку Реборна. — Отношения? — предложил он неловким тоном, но очень серьезно глядя на Солнце.       Скалл замер. Да вы шутите.       Реборн улыбнулся — той самой своей ласковой и несколько неверящей улыбкой, которая всегда предназначалась одному лишь Верде и никому другому, словно он и забыл, что кто-то, кроме них двоих, есть в этой комнате. Скалл тут же почувствовал себя неуместным, словно подглядывал за чем-то чрезвычайно личным.       — О, Верде, я не могу, — произнес он тихо. Скаллу показалось, или губы Верде задрожали, а в глазах его появилось настоящее отчаяние? Судя по всему, нет, судя по тому, как Реборн положил руку поверх руки Верде, не позволяя тому убрать ее от лица. — Нет, Верде, мы уже женаты, понимаешь?       Верде замер.       — О. — только и сказал он, опуская голову и начиная внимательно изучать вторую руку, ту, на которой было его золотое обручальное кольцо. Перевел взгляд на Реборна. Тот сразу же, поспешно, показал ему свое золотое кольцо на безымянном пальце.       Верде смотрел на кольца практически минуту — и Скалл мог видеть, как с каждой секундой его лицо все больше и больше светлело, словно он узнал о самой радостной новости в своей жизни. Реборн наблюдал за ним с ласковой любовью, поглаживая руку Верде на щеке большим пальцем.       Наконец Гроза еще раз взглянул на своего мужа, и вдруг, нахмурившись, начал оглядывать комнату вокруг — и секунду спустя его взгляд остановился на Скалле.       — Ты! — громко… Ну, настолько громко, насколько мог, возвестил он, сердито тыкая в Скалла пальцем. Он дернулся.       — Что случилось, семпай? — испуганно переспросил Скалл, пытаясь понять, что ему опасаться. Опасаться Верде, по-хорошему, нужно было всегда, а уж когда он был под наркотиком, одному богу было известно, что пришло бы ему в зеленую голову.       — Я замужем за Солнцем! — все так же серьезно, и, как показалось Скаллу, несколько торжественно возвестил Верде, показывая ему кольцо. Скалл замер.       — Ну да… — начал он неуверенно. Вообще-то Скалл знал, он был его «другом жениха» Верде, или как там называлась эта роль, если у вас два жениха, — поздравляю?       Верде еще раз кивнул, сурово поджав губы — но, как показалось Скаллу, ответ его вполне устроил, потому как он вновь начал смотреть на Реборна, начиная сиять, как рождественская елка.       — Солнце, — начал он серьезно, как будто желая объявить об одном из своих величайших открытий, — Солнце орав… Очарв… О-ча-ро-ва-тель-ный.       Действительно величайшее открытие. Практически без сарказма.       Реборн начал прихорашиваться еще больше прежнего, и даже немного зарделся — Скалл мог видеть, как скулы его немного покраснели, и он начал бросать на Верде игривые взгляды из полуопущенных ресниц. Семпая, кажется, не смущало ни то, что Верде был настолько под наркотиком, что не мог выговорить слово «очаровательный» с первой попытки и не по слогам, ни даже то, что он, судя по всему, напрочь забыл имя своего мужа.       Он встал со стула, осторожно, не желая мешать влюбленным голубкам, вышел за дверь — те даже не взглянули на него, слишком поглощенные друг другом, — и только когда отошел на приличное расстояние от комнаты Верде, позволил себе вскинуть кулаки и тихо выругаться.       — Да ты издеваешься! — воскликнул он в небеса, точнее, в белый потолок. Потолок не ответил.       Зато ответила Лар, возникая словно из ниоткуда.       — Ну как он? — спросила он тихо. — Все хорошо?       Скалл кивнул.       — От наркоза отходит, — ответил он мрачно, раздраженно скрестив руки на груди. Лар моргнула, приподняла одну бровь.       — Тогда что тебя не устраивает, гражданский? — спросила она уже гораздо спокойнее, отражая его позу.       Скалл набрал воздуха в грудь.       — Тридцать лет! — воскликнул он возмущенно. — Тридцать лет мы наблюдали за тем, как они ходят вокруг друг друга, неспособные нормально поговорить, «О, он мой главный соперник», «Он единственный, чьи мысли я не могу предсказать», вся фигня, и первое, что делает Верде, очнувшись от наркоза, это начинает флиртовать с Реборном?! — Скалл не выдержал, обличающе ткнул пальцем в направлении двери. Лар изумленно распахнула глаза, глядя ему за спину. — Он забыл, что они женаты и позвал встречаться, представляешь? Да если бы я знал! Если бы я знал! — Не в силах сдержать свой гнев, Скалл топнул ногой. — Да эти два идиота сошлись бы у меня в первые два месяца!       За его спиной раздался шорох.       — Лакей, — произнес обжигающий шепот ему на ухо, по спине Скалла пробежали мурашки от ужаса, — я все слышу.