sois ma lumière

этот мир — червоточина, пропускающая сквозь себя всю желчь и грязь людей, все их грехи, которые криками в тёмной воде и в венах напоминают о себе и больно жгут кожу. тёмные переулки и мелькающие в них несуразные и сквозящие чернотой своей души силуэты очерчивают вокруг шеи петлю, сковывают запястья и душат-колят-режут — до первого хрипа, до первых трещин в зрачках и до первых огней на улицах. тошнотворные, дрожащие руки нехотя отлипают от чужой бледной кожи, пачкая одежду своей ядовитой кровью, стоит только маленьким лучам света прорезать душащий купол и расщепиться на атомы в гнилом воздухе.

***

у достоевского в кармане пальто потрёпанный блокнот, а в нём — очерки, записки, письма в пустоту, в небытие; о том, как весь мир вокруг дышит, что есть силы, надрываясь и издавая истошные хрипы и вскрики; о том, как не дрожит рука у названных палачей, вершителей судьбы, когда они заносят её над своей беззащитной и запуганной до пелены в глазах жертвой. он едва ли держится на ногах, гонимый порывистым снежным ветром в спину, закрывает глаза, чтобы отдышаться и прийти в себя, потому что воздух вокруг него душит, режет лёгкие, но ничего не выходит. ни единого глотка свежего воздуха, ни единой надежды на луч света, который разгонит дрожащих и шипящих тварей ночи; который поднимет этот мёртвый мир с колен. а потом на перрон сходит он. весь несуразный, с аляпистой и кривоватой улыбкой на болезненно бледном лице; весь какой-то надломанный, неправильный, сияющий. он окидывает платформу и людей открытым взглядом, всё так же улыбаясь, показывает руки из глубоких карманов и ворошит каштановые пряди на голове. что-то аморфное и донельзя несуразное проскальзывает в мягких чертах лица, в длинных ресницах и в ломких пальцах, цепляющихся за лямку сумки. достоевский смотрит на него с минуту, с две; с тринадцать ровно и двадцать семь секунд безмятежности и глубочайшего погружения в чей-то несоответствующий реальности облик. смотрит, выискивает зияющую дыру в чужой душе или вовсе её привычное отсутствие, потому что весь мир вокруг такой, потому что не бывает живых в этом аду. а потом он подходит к фёдору, уцепив что-то в его образе своими хищными глазами, встаёт в сантиметрах пятидесяти от него и вдруг вновь светится своей этой улыбкой, протягивая для приветствия ладонь с длинными и чуть подрагивающими пальцами. — ты, друг мой, время мне не подскажешь? и весь воздух тяжелеет в ту же секунду, потому что от этого чужака разит за версту жизнью и душой. он говорит быстро, чётко, а в голосе его не чувствуется хрипотцы такой же, что в голосах у всех остальных на этом вокзале; во всём чёртовом мире. достоевский сглатывает застывший ком страха, сменяя его непониманием, и жмёт чужую тёплую руку, сжимая, возможно, дольше нужного. потому что тёплая. живая. и говорит ему хрипло и совсем как-то слабо и жалко: без четверти пять. а тот смеётся и говорит, что глупо так отвечать, дескать, некоторые глупцы не знают, что такое четверть часа. и смеётся звонко, будто бы это его смех — маленький колокольчик, а смех этот разносится по тёмному и сырому вокзалу, и свет зажигается. разгораются огни фонарей, мигают лампочки на потолке, подсвечивая чужую кожу и взгляд полуприкрытых янтарных глаз. свет зажигается, а за ним рассыпаются в воздухе руки чертей, обвивавшие ещё мгновение назад достоевскую шею.

***

солнце касается укрытого белой скатертью города, и фёдора это практически ослепляет, потому что впервые на этих промёрзлых улицах светит солнце. январское, совсем не греющее, но отчего-то всё равно долгожданное, будто он всегда знал, какое оно, будто видел однажды и ждал, пока то объявится вновь. в подворотнях и под старыми мусорными контейнерами всё ещё таятся и шипят дьяволы, но более не тянут даже рук своих костлявых к достоевскому, потому что в его глазах селится солнечный свет. он смотрит на солнце с секунду, и оно начинает жечь бледную и не привыкшую к теплу кожу, но это всё равно приятно. ощущать что-то инородное, что вопреки всем страхам не вселяет ужас, а наоборот — греет и заботится — невозможно, невообразимо. но больше не страшно. и в старом потрёпанном блокноте появляются новые записи о солнце, о том, как разливается оно блеском в сугробах, мерцая по-разному, но каждый раз невозможно красиво; о том, как он видит дрогнувшие уголки губ ребёнка и чувствует, будто бы в глазах малыша тоже поселяется солнце, будто бы оно мелкими шажками вдыхает душу в каждого продрогшего человека; о том, как бы ему никогда не хотелось вновь видеть тёмную и липкую темноту, чувствовать на своей коже чужие ледяные ладони. но ему и не придётся, даже если он этого пока не знает, потому что чьи-то туфли скользят по замёрзшим лужам, чьи-то руки хватаются за рукава его пальто в отчаянной попытке удержать равновесие, а лицо этого кого-то ярко перечёркнуто улыбкой. лёгкой, блестящей, словно какое-то безгрешное далёко, словно непостижимая чистота и ослепляющее солнце. и достоевский всматривается в чужие глаза, всматривается долго, а потом разглядывает-таки болезненно бледные и впалые щёки, что ныне порозовели и блестят на свету, в проблесках светлого янтаря тот самый помутневший камень, а в улыбке безмятежной ту неподходящую и чуждую, что была под серым туманом на перроне. узнаёт того чужака, что улыбался каждой бездушной твари на вокзале и пожимал ему самому руку, как старому знакомому. узнаёт и отчего-то тянет свои бледные губы вверх, чувствуя внутри кипящее и бурлящее что-то, будто бы солнце внутрь прорезалось, будто бы что-то внутри зажглось. незнакомец же в тот момент отряхивает своё пальто, поправляет воротник и поглядывает как-то исподлобья на его выражение лица. смотрит и улыбается. а достоевскому вдруг кажется, что у него горячка или какое-нибудь совсем уж страшное расстройство, потому что на солнце он совсем не смотрит, а снаружи и внутри всё горит и плавится. солнечный свет, который будто бы осветил всю его чернильную душу, продирается сквозь тьму, чтобы коснуться сердца, и липкий страх уходит, падает с грохотом куда-то глубоко, и вдруг становится легче дышать. становится всё вокруг красивее и ярче, а улыбка чужая — тёплой, хотя теплоты он ранее даже не знал, своя же — привычной будто, совсем уж обыденной. и вновь перед ним тонкие бледные пальцы, и вновь он жмёт юношескую руку чуть дольше положенного, дозволенного рамками, потому что никто не высказывает недовольства на этот его жест. и тот представляется своим заморским именем, ожидая от фёдора того же шага, не прекращает улыбаться, будто бы у него и нет совсем других выражений лица. когда солнце начинает припекать голову, а бывший незнакомец убегает в спешке по своим крайне важным делам, пару раз проговорив себе под нос имя достоевского, в мутной голове только лишь огоньками вырисовываются буквы чужого имени, а на руках держится тепло чужих пальцев. неземное, но отчего-то не пугающее совсем своей неизвестностью «осаму» кружится в голове, словно мерцающие на солнце снежные хлопья.

***

проливной дождь стучит по окнам, а люди, прикрываясь газетами и портфелями, забегают под козырьки домов, чтобы только лишь не намокнуть под грязной и мутной водой. а достоевскому она таковой больше и не кажется. он идёт медленно вдоль пустых улиц, придерживая ровно над головой большой чёрный зонт, и смотрит-вглядывается в мелкую рябь на лужах, в отблески окон домов и уличных фонарей. на улицу опускается тягучий и вязкий сумрак, когда он заходит в маленькую мастерскую и вешает на крючок промокшее пальто. дазай с кистью в руках улыбается ему, говоря, что ему осталось ещё чуть-чуть, и возвращается к своему холсту. фёдор осматривается в тёплой комнатушке, заглядывается на чужие руки, слегка испачканные краской, и не может отвести от них взгляда. осаму красивый. выделяется своей красотой на фоне всеобщей серости и блёклости. его карие глаза источают тепло и переливаются озорным огоньком лампы, а пушистая чёлка слегка щекочет нос, заставляя его забавно морщиться. — что ты рисуешь? — он подходит ближе с осторожностью, стараясь не нарушить обволакивающую тишину и покой художника. — тебя. осаму улыбается одними уголками губ, а в глазах у него мелькает что-то незнакомое достоевскому, что-то невозможно тёплое, нежное.

***

чудаковатый осаму с неизменной улыбкой на лице говорит ему, что сквозь трещины в его сердце и потрёпанной душе в него проникает солнечный свет, что достоевский должен ощущать это и сам, и он начинает ощущать. вдруг резко осознаёт, что внутри него действительно селится тепло, выжигая любую горечь и чернь, оставленную вязкой темнотою мира. вдруг резко осознаёт, что свет этот источает только лишь улыбка на чужом лице. что комом в горле встаёт теперь уже не страх, а доселе совершенно неясная и неизвестная любовь, которую улицы этого города и люди, живущие в нём, не видели никогда; не чувствовали и подавно. у дазая в глазах янтарь начинает светиться ярче, потому что в туманных глазах фёдора проясняется весь смысл их существования на одной планете, и он тянет свои руки к достоевскому, чтобы прикоснуться к чужой коже и поделиться своим теплом и светом, чтобы исцелить. а достоевский льнёт к чужим рукам в поисках тепла и в отчаянной и неожиданной нужде чьей-либо причастности. осаму берёт его холодные руки в свои и смотрит в глаза неотрывно, будто бы пытается так проникнуть в самые потаённые уголки его души. и, кажется, это получается. внутри у фёдора действительно пожар. вихрь, уносящий за собой всё, что осталось от прошлой вязкой и гнилой темноты; вихрь, разгоняющий тучи и позволяющий солнцу отогреть покрывшееся ледяной коркой сердце. что-то переворачивается внутри и неприятно колет, когда осаму вдруг подаётся вперёд и мягко касается губами его щеки. кончики ушей начинают гореть, а пальцы мелко дрожать, когда чужие руки касаются его шеи и зарываются в тёмные волосы. — я влюблён в тебя, фёдор, — рассыпается в тихом шуме настенных часов и постукивании дождя по окнам.

***

достоевский более не видит тьмы и совершенно её не боится, потому что родные руки в своих собственных греют и обжигают даже, а давно знакомая яркая улыбка освещает весь мир вокруг, касаясь его сердца и отпечатываясь в нём навек. он мелко дрожит, стоя на балконе и как-то потерянно всматриваясь в расцветающее солнце над крышами домов, и чувствует прикосновение рук к своей спине. это больше не ледяные пальцы смерти, утягивающие его прямиком в ад, сейчас это лишь мягкие и тёплые руки дазая, который смотрит доверчиво, преисполненный нежностью, мягко целуя его в уголок губ. — я тоже… тоже влюблён в тебя, осаму. рассвет касается карих глаз, наливая их светом, и город вокруг них оживает с наступлением весны.