Начало конца

Вопли. «Они убили Кенни!» Слезы. «СВОЛОЧИ!» И размазанные по мостовой мозги. Зрелище неприятное, отвратное, и Баттерса тошнит на подобный же каменный узор. Сидя на коленях, он держится за живот и чувствует, что вот-вот отключится. Еле дышит. Воспоминания пулями проносятся перед глазами, отдавая безумной болью в виски. Может, это он умер, а не Кенни? Было бы прекрасно, думает он.       Всегда все забывают, как это было. Кенни умирал? «Пиздеж, придумай что-то получше для пранка, придурок». Баттерс слышал это много раз и посмеивался. Только в этот раз в кровати он не может не плакать. Позыв вывалить на пол остатки обеда из желудка снова дает о себе знать — хотя единственное, что там осталось, это желчь, переваривающая стенки желудка, и ничего более, — и Баттерс кричит, потому что не в силах это выдержать. Глаза давно болят от непрекращающихся потоков, вместо содержимого желудка вырывается отрыжка. Это было бы забавно в любой другой ситуации. Родители только отругали его за нюни и отправили в одиночку в комнату. Да и не хотел бы он их сейчас видеть рядом, успокаивающих его. Он бы сорвался.       Баттерс снова и снова кусает пальцы, стараясь успокоиться. Мелкие ранки кровоточат, но он уже привык. Это не в первый раз, далеко не в последний. Кого вообще волнуют травмированные дети, думает он. Взрослым всем насрать. А если и не насрать, помогать они не будут, потому что не уразумеют как.       Солнце пробивается сквозь шторы, но Стотч не реагирует. Глазные яблоки мечутся под кожаной пленкой. Подушка и одеяло промокли до нитки еще десять минут назад. Баттерс с придыханием вырывается из кошмара, тут же подскакивая и падая на пол. Боль слегка отрезвляет, однако он не может прийти в себя, садясь на холодный пол. Тяжелое дыхание продолжается даже тогда, когда он отпивает воды и проливает немного на себя из-за подрагивающих рук. Стакан падает, окончательно выплескивая остатки на пол, и Баттерс прижимает колени к груди, обнимая их и стукаясь позвоночником о кровать. Воет, хоть и не волк, а его травма не луна. Матерится. Переходит на крик, как это все ненавидит, как ненавидит эту боль, воспоминания, кровь, мясо, эту проклятущую жизнь, которую живет. В истерике бьет пол и деревянный каркас постели, пока силы не покидают его.       Наконец Баттерс распластался по полу. Веки застлали обзор белого потолка. Дыхание начало постепенно стабилизироваться. Теперь этот момент высечен в его памяти, хотя и потерт какой-то наждачкой. Стотч бы хотел забыть это и жить нормальную жизнь, но что он уже может изменить? Ему пора собираться в школу, даже если он может спокойно не пойти. Баттерса поняла бы директриса, вернувшаяся на должность, но гордость, упрямство и крики родителей поднимают его с пола, вытягивают одежду из комода и неспеша натягивают ее на вялые конечности.       На кухне он видит приготовленный завтрак. Родители отчитывают его за то, что он почти проспал. Слезы по-новой наворачиваются, и Баттерс промаргивается. Осознает, что надо запихнуть в себя хоть что-то или горечь будет прожигать его изнутри, делая еще хуже. Тост с беконом заглатывается в момент и запивается виноградным соком. Вкус слегка отвлекает от дерьмовости бытия. Порой материальное — все, на что полагается Баттерс. Это единственное, в чем он хоть как-то может найти покой. Люди? Не дай бог. Они смертны и, к сожалению, незаменимы.       Ноги, волочась, пересекают порог шумного класса. Голова опущена, а взгляд вперен в потертые черные кроссовки. Верно, давно пора попросить новые, но он слишком к ним привык. Привычное дает ему чувство защищенности.       Баттерс усаживается за парту и нехотя поднимает взгляд на своих одноклассников. Вот, Стэн в очередной раз залип в «PSP», а рядом Картман как обычно подстегивает Кайла, и... Кенни как ни в чем не бывало наблюдает за игрой их негласного лидера. Стотч протирает глаза. Сердце, кажется, останавливается в шоке. Он хмурится и слишком громко подрывается с места, привлекая к себе чересчур много внимания. С топотом подходит к МакКормику и вцепляется в ворот его куртки пальцами. Баттерс ловит на себе ошалевший взгляд.       — Воу, чувак... — Брофловски протягивает руки, чтобы остановить начинающийся беспредел, но не успевает.       Баттерс дрожащими руками раскачивает Кенни со всей дури до тех пор, пока гнилые нитки не рвутся, выпуская наружу сваленный от времени и носки синтепон. МакКормик что-то невнятно и возмущенно бормочет и толкает обидчика в плечи. Оба с грохотом приземляются наземь. Кенни шипит и даже расстегивает куртку, чтобы что-то сказать, но слова будто застряли где-то в горле.       Тишина бьет по ушам, но Эрик внезапно, будто спасительно, взрывается смехом.       — ЕБА-АТЬ, ВЫ ЭТО ВИДЕЛИ? УМОРА! БАТТЕРС, ЧТО НА ТЕБЯ НАШЛО? ТЫ БУДТО ПРИНЯЛ ЧЕГО! — Картман по-свински вопит и бьет по столу кулаком.       И Стотч в момент становится гранатой, из которой вытащили задвижку. Этот жиртрест уже так его заколебал за одиннадцать лет обучения, что сейчас самое время показать ему, какое он дерьмо. Выбить из него всю дрянь. Так что он поднимается, подходит к Картману, тот будто хочет сказать еще что-то едкое, только его начавшуюся фразу пресекает кулак, прилетевший в скулу.       — Завались нахер, жирдяй ебаный, — Баттерс себя не контролирует. В данный момент и не хочет.       — Блять, Баттерс, это уже перебор, — Стэн оттаскивает его от его друга, который уже начал рыдать.       — Нытик сраный, только и можешь, что быть уебком, — Баттерс не обращает внимания на то, что его кисти теперь в плену чужих рук. Он все равно пытается вырываться и врезать этому подонку еще раз, но сил и желания уже недостаточно.       Стотч сникает на ближайший свободный стул. Стэн все еще сжимает его кисти, совершенно не понимая, что происходит.       — М-мя... Баттерс совсем с катушек слете-ел, — Картман распускает нюни, но никто не стремится его успокаивает.       — Жиртрест, он прав, заглохни. Сам напросился, — Кайл закатывает глаза, кажется, в другую вселенную.       Стотч тоже начинает плакать. Его оставляют наедине, Кенни все еще озирается на него, решая после урока подойти. Слишком уж это не похоже на него.       — Слушай, я знаю, что мы не очень-то общаемся, но... Но, понимаешь, — горло Баттерса сжалось от сдерживания слез, теперь тот хрипел, — я помню, как ты вчера умер, а ты сегодня целенький, будто ничего не произошло. Как это возможно?       Кенни пожимает плечами, удивленно смотря на своего закадычного друга. О его смерти никто не помнил, разве что пару раз Эрик что-то такое упоминал, но ему всегда было это по барабану. А тут о нем кто-то заботится — непривычно, страшно, хочется спрятаться.       — Хмпфххмха фхпппфхф, — МакКормик невнятно что-то шепчет, и Баттерс просит его повторить.       Кенни расстегивает куртку и снимает капюшон. Стотч смотрит на его растрепанные волосы, и ему резко хочется поцеловать его в лоб, потом в макушку, прижимая к себе.       — Прости.       — За что ты извиняешься?       — За то, что тебе плохо, что ты это помнишь. И одновременно спасибо.       — А спасибо-то за что? — Баттерс падает на стул, чуть не промахиваясь.       — За то, что помнишь. Знаешь, мало с кем можно об этом поговорить, когда этого никто не помнит.       МакКормик горько усмехается и чешет черепушку. Черт, его голова.       — Кенни, можешь наклониться на секунду?       — М?       Он наклоняется и тут же резко выпрямляется, как только чувствует чужие губы на своем лбу. Теперь это место горит, Кенни горит, весь мир горит.       — Что на тебя нашло, чел?       Баттерс закрывает рот руками, теряясь в вариантах ответов, но решает сказать честно, потому что врать он так и не научился.       — Прости, я все еще вижу перед глазами твою голову на дороге. И я не мог сдержаться. Это было странно. Черт, прости.       МакКормик кладет ему руки на плечи, заставляет сфокусироваться снова на нем, а не пропадать в бесконечных извинениях. А глаза у того, кстати, очень насыщенные, глубокие, подобны яме, в которую Баттерс только что упал.       — Ладно, я понял, замяли. Пойдем, а то эти хрены надумают чего лишнего.       Стотч кивнул и отправился к компании вместе с Кенни.