all i want for christmas is you

      Эндрю не был фанатом воспоминаний, в особенности своих. Они никогда не приносили ничего хорошего, делились на категории исключительно по видам боли и тоски, и натурально мешали ему жить.       Тем не менее, сейчас Миньярд стоит напротив витрины заснеженного магазина, самостоятельно разбирая себя по кусочкам.       В свою защиту он мог бы сказать, что оказался тут случайно, заблудился, проходил мимо, и вообще никакие игрушечные железные дороги в обрамлении новогодних огней никогда не привлекали его внимание. Разумеется, это была ложь, а Эндрю был плохим лжецом. Он был хорошо знаком с плохим прошлым, преследующим его, и выработал серьёзную защиту к нему, но ничего не мог поделать, когда вспоминал редкие моменты хорошего. Это были самые приятные детские воспоминания из всех, а потому самые болезненные.       Честно сказать, Эндрю почти забыл о том, как впервые увидел железную дорогу в далёком детстве: воспоминание стало блёклым и пыльным, но всё же услужливо выпало с антресоль, как закинутый подальше старый альбом, когда накануне вечером они с Нилом возвращались домой через эту злополучную улицу. Тогда Эндрю не составило труда пройти мимо — его уровень самоконтроля был действительно хорош, но в течение всего вечера, а затем и следующего дня он всё больше вспоминал блестящий лак новенькой игрушки, звук, с которым паровоз двигается по рельсам, снежинки в этот день и в тот, которым был много лет назад, — Миньярд давил на память, как на свежий синяк, снова и снова возвращаясь в момент, когда рождественский поезд захватил его детское сердце. Кажется, тогда он простоял возле витрины почти весь вечер, а затем отхватил от приёмной семьи за то, что опоздал к комендантскому часу. Как бы то ни было, наблюдение за мелькающим механизмом было до странного умиротворяющим и дарило чувство, самое близкое к понятию «счастья» — по крайней мере, по меркам маленького Эндрю, — так что на следующий день он снова был наказан за то, что пришёл поздно.       Эндрю также прекрасно знал, что всё, что он может себе позволить — это смотреть. Нет никакого шанса, что приёмный ребёнок, как он, получит в подарок целую железную дорогу. Он мог рассчитывать на новые носки или старые игрушки по большим праздникам, а за хорошее поведение иногда — на порцию мороженого. Получить нечто большее? Фантастика.       Этот факт не слишком расстраивал Эндрю. Лакированный транспорт за узорами инея на стекле был хорошим, уютным и светлым, и Миньярд был доволен, что может хотя бы смотреть на него.       Поэтому, закончив все свои взрослые дела пораньше и написав Нилу, что немного задержится, Эндрю вернулся к тому магазину. К несчастью, железной дороги в витрине не оказалось. Если бы не эйдетическая память, Миньярд бы мог подумать, что спутал улицы и заблудился, но это был тот самый магазин, с теми же сугробами у входа, с той же вывеской, искрящейся красным и зелёным, но пустой — по мнению Эндрю — витриной. Большой, дутый Санта возвышался на месте, где вчера располагалась железная дорога, и с превосходством смотрел на Миньярда, блестя своими пластиковыми чёрными глазами.       Старое чувство шевелится внутри, как таракан, которого никак не можешь вытравить, и Эндрю недобро усмехается, заталкивая замёрзшие пальцы поглубже в карманы пальто и шагая прочь, — может быть, Санта не дарит подарки всем детям мира, заставляя их сомневаться в своём существовании, но зато он с завидным постоянством находит время в расписании, чтобы украсть праздник Эндрю (Миньярд уверен, что Санта и Крампус на самом деле одно и то же существо, и вся эта веселая безобидная дребедень вокруг первого — не более чем удачный маркетинговый ход).       Снег под массивными ботинками скрипит, и Эндрю представляет, что это ломаются позвоночники снежинок. На мгновение у него мелькает мысль, что это мог бы быть позвоночник Санты, и Эндрю мрачно доволен этому — злость на волшебного новогоднего мужика в целом и на себя в частности легко поддавалась контролю, когда была направлена в привычное русло — насилие.       Холод колет щёки, и Миньярд недовольно думает, что зря он попёрся к этому проклятому магазину в такой мороз, поведясь на поводу у ностальгии, когда мог сидеть дома с Нилом и смотреть какую-нибудь документалку, которую они оба в итоге раскритикуют.       «Да, — Эндрю повыше натягивает шарф, чтобы мелкий снегопад не так сильно кусал кожу, — А мог бы сидеть дома с Нилом».       Как Эндрю мог забыть? Прошлое всегда норовит укусить за задницу, и сейчас Миньярд добровольно повернулся к нему спиной.       Ну, давнее прошлое. Оно было холодным, тёмным и липким, как страх. Чем ближе было настоящее, тем менее неприятным оно становилось, пока не превращалось во что-то… светлое? Было странно вспоминать что-то недавнее и не получать ментальную оплеуху за это. Закономерно, надоедливая голубоглазая физиономия мелькает в большинстве таких воспоминаний.       Добравшись до дома, Эндрю поворачивает ключ в замке и отворяет дверь. Его встречает Нил, выныривая из коридора, озорно сверкая глазами и безуспешно скрывая улыбку. Миньярд чувствует неладное, когда его с порога тянут в гостиную, но следует за партнером.       — С новым годом, — говорит Нил, когда они оба заходят в комнату.       Эндрю готов поверить в ещё одну зрительную галлюцинацию.       — Их раскупили, — констатирует он, и по лицу Нила понимает, что Джостен, умный математик, уже сложил в уме два и два и легко понял причину, почему Эндрю знает об этом.       — Ну да. Это я раскупил, — улыбается Нил, а затем исправляется, — Вернее, забрал последний, — кивает он сам себе, смущённо потирает нос и наклоняет голову, из-под ресниц смотря за реакцией Эндрю.       Миньярд тоже не глуп и может догадаться, что Нил-моя-жизнь-это-сценарий-кровавого-слэшера, возможно, впервые делает кому-то подарок и, очевидно, волнуется.       — Тебе нравится? — подтверждает догадку он.       — Я что похож на ребёнка? — фыркает Эндрю, тем не менее подходя к миниатюрной железной дороге и нажимая маленький рычажок, меняющий направление путей.       Паровоз пыхтит, проносясь мимо и заходя на новый круг, и Эндрю снова возвращается на много лет назад. Железная дорога сияет даже ярче, чем в тот самый день, поэтому Эндрю трепетно проводит пальцами по блестящим лакированным рельсам. Он почти чувствует, как сердце мерно отбивает свой ритм, синхронизируясь со звуками работающей игрушки, и воспоминание детства сплетается с воспоминаниями этого самого момента в настоящем. Это было по-новому: чувствовать, знать, что больше оно не причинит боли. Что в следующий раз Эндрю будет рад вспомнить маленького себя, игрушечную железную дорогу и робко улыбающегося Нила, переживающего, понравился ли Эндрю его подарок.       Эндрю не знал, что тёмная масса старой, болезненной памяти может посветлеть. Тем не менее, это то, что происходит.       Проходит какое-то время, прежде чем Нил возвращается в комнату (видимо, ранее воспользовавшись своей способностью внезапно исчезать и тихо ходить) и отвлекает Эндрю от рефлексии. Мужчина держит в руках кружки, от которых поднимается пар, подходит к Эндрю и, щуря глаза (он точно что-то читает по его лицу, но стоически не комментирует), протягивает одну кружку партнеру, смея произносить самым заботливым голосом, каким только возможно, обеспокоенное «замёрз?».       Эндрю не уверен, что мышца, перекачивающая кровь, способна что-то чувствовать. В теории это просто кусок мяса-трудоголик, тогда как на практике прямо сейчас оно почти гудит не хуже поезда от всех чувств, что возникают внутри, и это похоже на маленькую смерть. Но вместо того, чтобы умереть прямо сейчас, Эндрю кладет руку на предложенную кружку, а второй обхватывает запястье Нила. Голубые глаза смотрят заинтересованно и немного настороженно — они неустанно следят за языком тела, и Нил в любой момент готов дать Эндрю столько места, сколько ему нужно (или, ну, знаете, найти намёк на недовольство и принять тот факт, что игрушечная железная дорога для взрослого мужчины — плохой подарок). Вместо этого Эндрю смотрит прямо в льдинки глаз Нила уверенно и твёрдо, надеясь, что его умник сможет прочитать в них всё, что Эндрю не в силах выразить.       Когда Джостен неуверенно поднимает брови, Эндрю осторожно сжимает его запястье и тянет на себя.       — Спасибо, — говорит Миньярд, не разрывая зрительного контакта.       «Ты потрясающий», — мелькает у обоих в головах, на лицах, в глазах, и Эндрю не уверен, что это: воспоминание, чтение мыслей, его слова или что-то ещё.       Эндрю притягивает Нила ближе и утыкается носом в основание шеи, пока тот держит горячие стаканы и бьётся сердцем о грудь Миньярда.       Стоя вот так вместе посреди гостиной под звуки работающего поезда, Эндрю знает кое-что наверняка: маленький он одновременно был и прав, и так сильно ошибался в определении счастья.       Игнорируя идиллию, мимо пробегает Кинг с бантом на голове. Следом за ней, ударяясь об углы, как хлыст, щёлкает по коридору ёлочная гирлянда. Эндрю провожает их взглядом и поворачивается лицом к Нилу.       — Бант её идея, — хихикая, капитулирует Джостен.