Самая красивая Снегурочка

Уборка может приносить удовольствие. И не только помешанным на чистоте. Это звучит очень уверенно, но почти у всех людей есть какое-то место в доме, квартире или просто комнате, которое так или иначе хочется держать в чистоте. Даже отчаянный лентяй, у которого везде «творческий беспорядок», может скрупулезно протирать пыль и сдувать мелкий сор. И это приносит удовольствие. Удовольствие от того, что ты сам этого хочешь, и тебя никто не заставляет. Удовольствие от результата. Удовольствие от того, как приятно проводить потом рукой по чистой гладкой мебели, когда к коже ничего не пристаёт. У Фёдора Достоевского тоже есть такое место. Конечно, только очень невнимательный человек может назвать его хотя бы ленивым. Но при этом, назвать его чистоплюем тоже язык не поднимается. Мешки с мусором по квартире не валяются, и всё более-менее лежит на своих местах, но стол обычно всегда завален. Чего там только нет: листы, исписанные от руки, листы с напечатанным текстом, скрепленные листы, листы в мультифорах, листы в папках, ручки практически всех цветов радуги, сломанные и заточенные карандаши и, конечно же, пара чашек из-под чая, которые иногда сменяются на другие. И иногда на мебели всё же проглядывается пыль. Но Фёдор старается её убирать, когда видно уже достаточно хорошо. Но есть одно заветное место, которое протирается чуть чаще. Это книжный шкаф. Достоевский любит читать, потому что кроме того, что это приносит умиротворение и спокойствие, брюнет также любит наблюдать за ходом чужих мыслей и изучать различные взгляды на мир. Но при этом Фёдору абсолютно безразлично, как выглядит сама книга. Совершенно новенький экземпляр и уже разваливающаяся с пожелтевшими листами книга для него одинаковы. Однако читать книги и хранить книги — не одно и то же. Если это его собственные книги, то он обязательно будет использовать их аккуратно и держать в чистоте. Звучит правильно и неоспоримо, но в этом есть небольшая доля фанатизма, если узнать некоторые детали. На сегодня самая важная деталь — сам сегодняшний день, 31 декабря. В основном люди проводят этот день в последних предпраздничных хлопотах или уже празднуют. Но ни то, ни другое сегодня не подходит Достоевскому. Забот никаких нет: небольшая искусственная ёлка (поставленная лишь по желанию внутреннего ребёнка Дазая), стоящая на тумбе, уже давно украшена, немного «дождиков» покоятся на шкафах, подарки покупать не нужно, ведь они договорились ничего друг другу не дарить, а лишь поесть любимых блюд, и идти он сегодня никуда не собирается. К тому же за окном лишь только-только начало темнеть, и до двенадцати ещё далеко. Почему бы не убить время лёгкой уборкой? Комната окутана мягким тёплым светом. Из смартфона играет Мусоргский, музыка достаточно тихая, но отражается от стен, поэтому в итоге громкость идеальная. Книги стопками лежат на столе и на кровати. Фёдор, сменяя одну влажную салфетку за другой и тщательно протирая каждую полку, изредка поглядывая на эти стопочки, такие приятные глазу, потому что, лежа стопками, книг кажется больше. Полная идиллия. Но вся эта чарующая атмосфера разрушается, стоит Дазаю появиться в дверном проходе. Фёдор замирает и смотрит на парня. Ему нужно что-то в комнате? Но Осаму чётко даёт понять, что ему нужно не что-то, а кто-то, целенаправленно идя в сторону Достоевского. Тот беззвучно вздыхает. Он не любит, когда его отвлекают от выполнения любых дел, и обычно отвечает на это немного хмурым взглядом. Но при этом старается не сильно показывать своё раздражение, потому что общаться с окружающими тебя людьми как-то надо. Ведь если бы они не дёргали его, то поймать брюнета во время ничегонеделания практически невозможно, просто потому что такого времени у Фёдора обычно мало. В отличие от одного высокого детектива, он знает, чем себя занять. Этот самый высокий детектив уже открывает рот, чтобы сказать то, зачем пришёл, но Достоевский немного приподнимает руку, прерывая его. Русский отходит к столу, пока Осаму терпеливо ждёт. Когда музыка поставлена на паузу и в комнате теперь тихо, Фёдор поворачивается к шатену и едва заметно кивает, показывая, что слушает. — Федь, — тянет Дазай, пока брюнет возвращается к полкам и дотирает ту, на которой остановился. Но он слушает. — А ты сильно занят? — Во-первых, ты и сам можешь оценить степень моей занятости, — не злясь, отвечает Фёдор, хотя некоторые могли бы посчитать, что он раздражён. — Во-вторых, говори прямо. Ты же знаешь, что я не люблю долгие вступления. — А вот долгие прелюдии ты любишь, — не упуская возможности пошутить, говорит Дазай. В потемневших от злости глазах Фёдора можно утонуть. Дазай давно понял, что он любит бесить людей. Не всех, конечно, а тех, кто очень бурно реагирует. Тех, чья злость громкая и разрушительная. Смешно, но под эту категорию идеально подходят его напарники — и бывший, и нынешний. Правда, ему часто за это конкретно прилетает, но слишком велико желание ощутить сладость в душé от их ярких реакций, поэтому он бесит их ещё и ещё. Гнев же Фёдора совершенно другой. Он спокойный, как и сам Достоевский. Никаких нахмуренных бровей, сжатых до побеления костяшек кулаков и скрежета зубов. Внешне его можно совсем не заметить, но аура русского изменяется, становится более тяжёлой, что нельзя не почувствовать. Подобным образом обычно злится Мори. Но если на гнев бывшего босса Дазай просто «утяжелял» свою ауру в ответ, то гневающийся Фёдор его возбуждает. — Ладно-ладно, не злись! — Осаму машет руками в примирительном жесте. — Хотя… шутка-то в тему, — с тихой ухмылкой тихо продолжает он. Фёдор на это замечание недоумённо приподнимает бровь, но Дазай уже продолжает: — Ты мне кое-что когда-то обещал. Взгляд шатена Достоевскому совершенно не нравится. Но несмотря на это и странную фразу, тихо брошенную Дазаем, русский немного откидывает голову назад, вспоминая, обещал ли он что-то. — Ты ошибаешься, — немного подумав, отвечает Фёдор. — Я тебе ничего не обещал. По крайней мере, в последнее время, — тихо добавляет брюнет. Всё же он не до конца уверен, что ничего не обещал. Вдруг это было давно, и он просто забыл? — Ну нет, солнце, ошибаешься тут ты, — Дазай с улыбкой растягивает слова, делая особый акцент на русском слове, которое подцепил у Фёдора. Достоевский недоумённо смотрит на парня, ожидая объяснений, но тот явно не торопится их давать. Вместо этого он подходит ближе к русскому, складывая голову ему на плечо. Фёдор подавляет раздражённый вздох. Как же он ненавидит манеру Осаму делать долгие вступления, а потом переходить к другой теме, так ничего и не объяснив нормально. Фёдор уже собирается обругать шатена и потребовать разъяснить нормально, но Дазай опережает его, приблизившись к его уху и шепча прямо в него, от чего от неожиданности по узкой спине русского побежали мурашки: — Вспомни про Хэллоуин. Сначала Достоевский не понимает, к чему это, но до него доходит быстро. — Что?! Так ты тогда говорил серьёзно?! Тот раз был необычным. Как тут не вспомнить? В этот Хэллоуин в Дазае явно что-то перекосилось, раз уж в его гениальную голову тогда пришла эта идея. Он лишь со смехом выдал это за «костюм на Хэлллоуин», а отдуваться пришлось Фёдору. Не то чтобы вышло совсем мерзко и неприятно, но… непривычно. А какой обычный, совершенно обычный парень будет чувствовать себя нормально в женском белье? А Достоевскому из-за хотелки Осаму пришлось. А уже после секса шатен рискнул ещё раз пошутить, что нарядит Фёдора на Новый Год в костюм Снегурочки. Но русский выразил своё несогласие и тут же забывал об этом. А вот Дазай, видимо, нет. Сделав пару вдохов-выдохов, Фёдор, успокоившись, резко отвечает: — Нет. Брюнет разворачивается к столу, чтобы взять из пухлой пачки ещё одну влажную салфетку, игнорируя громкое «Ну, Феееедя!» за спиной. Будто бы не замечая шатена, русский возвращается к протиранию полок, когда Осаму буквально виснет на нём: — Ну, пожалуйста! Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! Фееедя! — Ноет ещё больше Дазай, когда Фёдор полностью игнорирует его мольбы. — Нет. Как встретишь Новый год, так его и проведёшь. А меня, знаешь ли, не прельщает мысль провести следующий год в похоти, — Фёдор не верит во всякие приметы и поверья, но, как истинный русский, он обязан был это сказать. — Но ведь сейчас только вечереет! Я и не собирался трахаться до самой ночи! Ну, пожалуйста! — Судорожно умоляет Дазай, когда Достоевский снова начинает его игнорировать. Замолчав, Осаму утыкается в шею Фёдора, невесомо целуя кожу. — Тебе настолько неприятны мои желания? — Поняв, что от русского согласия криками не добиться, шатен решает упросить его по-другому. — Нет, просто не нравится, — спокойно отвечает Фёдор, особо тщательно протирая стык между полкой и задней частью шкафа. Да, не неприятно. И конечно же Достоевский и в мыслях не допускает, что Дазай насмехается над его видом, ведь их единственный опыт в подобном показал, что Осаму всё полностью и абсолютно устраивает, если смотреть по твёрдому стояку. Но свой вид в женском белье сильно бьёт по мужской гордости. — Ну… — Дазай замолкает, пытаясь придумать что-то ещё. — Давай я что-нибудь для тебя сделаю? — Откажешься от этой идеи? — Шутит Фёдор под звонкое «Нет!» Осаму. — Тогда что ты можешь предложить? Шатен снова погружается в раздумья, позволяя Фёдору продолжить уборку, хотя и не убирая голову с чужого плеча. Задумывается надолго, и Фёдор уже радуется, что ему не придётся выполнять желание Дазай, но тот неожиданно выдаёт: — Давай на этих праздниках все домашние дела будут на мне. Если бы Достоевский в принципе был более эмоциональнальным, у него бы наверняка отвисла челюсть. Заставить Дазая делать что-то по дому практически невозможно. Максимум, на что он способен, — иногда застелить постель, помыть чашки или выкинуть немного хлама со своего стола. Поэтому домашние дела обычно ложатся на плечи Фёдора. Для него это несложно, но жутко отвлекает, ведь дела поважнее никто не отменял. А тут Дазай сам предлагает взвалить эту заботу на себя. И тем более в свои законные выходные. А это уже что-то… — Что-то я сомневаюсь в твоём предложении. Домохозяйство — твоя не самая любимая часть. А вдруг я соглашусь, а ты потом скажешь, что ничего не обещал. — Эй, я вообще-то в сделках не мухлюю, ты же знаешь. Фёдор тихо мычит, обдумывая предложение. А Дазай смотрит. И как смотрит. На глаза падает пушистая чёлка, прикрывая их от света, что пропадает всякий живой блеск. Но он и не нужен, когда радужка будто светится и становится янтарной с тёмной коёмкой. И сами глаза выражают такую мольбу, что отказать этому коту просто невозможно. — Ладно, убедил. На лице шатена тут же сияет широкая улыбка, а он чуть ли под потолок не прыгает от радости. Потом резко прерывает прыжки и прилипает к Фёдору, даря нежный поцелуй. Достоевский тоже чуть улыбается в поцелуй. Чем бы дитя не тешилось, лишь бы не плакало ныло.

***

И зачем он снова согласился? Фёдор придирчиво рассматривает себя в зеркале в спальне, иногда не сдерживая обречённый вздох. Снова блядские чулки и юбка из фатина. С судорожным смешком Достоевский отмечает про себя, что хоть Осаму и не повторяется, но некоторые моменты остаются неизменными. На Снегурочку это мало похоже, но что-то новогоднее всё же проглядывается. На этот раз в основе лежит боди без бретелей из плотной ткани нежно-голубого цвета. Хотя ткани-то не так уж много: от самого верха и до лобка идёт узор из дырок разного размера, который заканчивается бантиком из синих лент. Такой же бантик прикреплён в начале узора по середине на груди. Верх боди обрамлён искусственным белым мехом и крепится к шее тонкой полоской голубой ткани, которая идёт к шее, обрамляет её и, перекрещиваясь в районе ключиц, возвращается к боди. К боди чуть выше тазовых косточек пришита юбка из голубого фатина. Хотя это не совсем юбка — она неполная; спереди нет куска ткани шириной где-то пятнадцать сантиметров. Так что промежность ничего не прикрывает. Стык юбки и боди тоже обрамлён мехом. И конечно же чулки до середины бедра — белые, в крупную сетку, оканчивающиеся узкой тугой резинкой из белого плотного кружева. — Ну, как? Мне уже можно заходить? — Дазай стоит в коридоре, оперевшись спиной о дверной косяк. Фёдор, прекратив себя рассматривать, поворачивается к двери. — Да, я оделся. Дазай, будто пёс, ждавший разрешения хозяина, резко влетает в комнату и тут же впивается взглядом в Фёдора. От настолько пристального взгляда русскому становится как-то неловко, и он инстинктивно сутулится и скрещивает руки на животе. Казалось, Осаму замечает это, потому что он уже не рассматривает Фёдора, а подходит ближе и целует в щёку. — Ты прекрасен, — просто шепчет Дазай в чужое ухо. — А я всё так же не понимаю, чем тебя привлекаю я в женском белье, — с тихим смешком отвечает Фёдор, откидывая голову, открывая шатену доступ к шее и позволяя покрывать её сухими поцелуями. — Ты всегда меня привлекаешь. А женское бельё добавляет тебе милую изюминку, — Дазай прижимается к брюнету, показывая, насколько русский его «привлекает» — Фёдор явно ощущает чужой стояк и от этого тихо беззлобно смеётся. — Эй, не смейся. Дазай, отрываясь от шеи, притворно хмурится и дует губы, пока Фёдор ему легко улыбается. Но держаться вечно шатен не может, поэтому тоже коротко улыбается и припадает к чужим губам. Достоевский тут же призывно приоткрывает рот, но не успевает Дазай мазнуть языком, как его кусают за нижнюю губу. Он возмущённо мычит, кусая Фёдора в ответ, сдирая засохшую корочку и тут же слизывая кровь. Достоевский снова беззвучно смеётся, от чего Осаму игриво сердится и опускает руки на ягодицы брюнета. Пальцы тут же их сминают, немного царапая кожу, и теперь уже тихо шипит Фёдор. У Дазая дёргаются уголки губ, но он тут же извиняется перед парнем, запуская язык в его рот и легко касаясь кончиком чувствительного верхнего нёба. Фёдор шумно выдыхает и цепляется за огромную футболку на чужих плечах. Дазай, не прерывая поцелуя, придерживает Фёдора за талию и осторожно ведёт его к кровати. Как только ноги брюнета касаются матраса, Осаму разрывает поцелуй, и русский падает на покрывало. Сверху нависает Дазай и похотливо ему улыбается. Фёдор точно так же улыбается ему и залазит полностью на кровать, ложась на подушки. Дазай залазит к нему и снова останавливается, чтобы оценить Фёдора в костюме. Можно лишь тихо радоваться, что покрывало тёмно-синего цвета. Потому что брюнет идеально вписывается. Удивительно, но так вышло, что он весь имеет так или иначе холодный оттенок. О белье и говорить не стоит, волосы местами отливают сине-фиолетовым, потемневшие от похоти глаза мерцают глубоким пурпуром. И во всём этом холоде кажется, что бледная кожа тоже местами синеватая. Не как кожа трупа, а просто синеватая. Почему-то в голове Дазая настойчиво вертится «любовник Снежной королевы», но он не будет это озвучивать. Вместо этого шутливо выдаёт: — Я плохо знаю, как там эти ваши Снегурочки выглядят, но уверяю тебя, ты был бы самой красивой. — Придурок, — Фёдор слабо пихает шатена. — Снегурочка — детский персонаж, никто не стал бы наряжать её, как блядь. — Я бы мог пошутить… — Но ты не станешь, — угрожающе перебивает Фёдор. Дазай угукает и тихо смеётся. С Фёдором так легко! Сложно вспомнить, когда они в последний раз по-настоящему ссорились. Даже мелких каких-то разногласий нет. Да, он конечно иногда сердится на Фёдора, когда тот работает допоздна, а Фёдор на Дазая, если тот сильно мешает, но это нельзя назвать ссорой. Они просто живут. Живут и любят, подстраиваются друг под друга, показывая свою любовь. С Фёдором легко. Потому что они вместе на всех уровнях, каких возможно. Дазай снова целует Фёдора. Целует глубоко, от чего брюнет быстро начинает задыхаться. Но и Достоевский не отстаёт, царапая плечи и умело отвечая. У Осаму снова появляется желание целоваться с ним так вечно, и пускай все остальные подождут, но в то же время ему нетерпится увидеть, как будет сминаться от толчков фатиновая юбка. Да и нельзя допустить, чтобы Фёдор пожалел, что согласился. Поэтому шатен отрывается от чужого рта. Губы немного припухли и еле заметно блестят. На нижней всё ещё немного краснеет ранка, и Дазай быстро-быстро слизывает эту каплю крови, после облизывая губы, которые тут же оказываются на шее брюнета. Засосы с прошлого раза уже поблёкли, и Дазай с радостью ставит новые. Фёдор потом будет злиться, но ведь убивать он не собирается, а его ворчание можно перетерпеть. Поэтому Осаму лишь немного покусывает бледную кожу, оставляя всё новые и новые красные пятна. А Фёдор, ещё не осознавший всей ситуации, наоборот откидывает голову назад и раскидывает руки по кровати. А Дазаю и не надо, чтобы Фёдор осознал, поэтому ладони ложатся на грудь брюнета. Своим умом Фёдор Достоевский наводил страх на многих. Но кто бы мог подумать, что у такого страшного человека такая чувствительная грудь. Фёдора потряхивает и буквально выгибает от прикосновений к соскам. И Дазай об том прекрасно знает. Знает и пользуется. Дазай, даже не пытаясь отодвинуть ткань боди, задевает коротким ногтём сосок Фёдора. Тот ощутимо вздрагивает под шатеном, но Дазай даже не думает останавливаться. Он, обведя ореол, теперь теребит твердеющий кончик через ткань. Фёдор, подавив стон, сильно выгибается. Но Дазая не зря когда-то называли одним из самых жестоких мафиози. Не убирая пальца с одного соска, Осаму опускается к другому и широко лижет его через ткань. Фёдор снова вздрагивает и пытается что-то возразить, но из приоткрытого рта вырываются лишь громкие вздохи. Дазай не обращает на это внимание, полностью накрывает ртом сосок. Голубая ткань быстро темнеет от влаги, пока Осаму посасывает твёрдую бусину. Фёдор морщится, крепко зажмуривая глаза, и зарываясь рукой в мягкие каштановые волосы, сжимая пальцами густые пряди. Дазай немного хмурится, когда его ощутимо тянут за волосы, но желание поиздеваться над Фёдором намного сильнее. Поэтому шатен лишь усиливает ласки, а свободная рука тянется к члену. Когда ловкие пальцы забираются под ткань боди и давят на краснеющую головку, Фёдор всё же не может сдержать стона. Это просто невыносимо. Невыносимо, когда его соски ласкают практически до боли, заставляя член твердеть. Невыносимо, когда пальцы лишь слабо поглаживают кожицу, даже не дроча, а только поддразнивая. — Хватит, — собрав силы, тихо говорит Фёдор. На удивление, Дазай правда останавливается и убирает руки. На секунду в глазах можно разглядеть беспокойство, но все сомнения разрушаются, стоит шатену увидеть яркий румянец на чужом лице и характерный и яркий бугорок внизу. — Что такое? — Улыбаясь, сладостно шепчет Дазай. — Садист, — игнорируя вопрос, зло шипит Фёдор. На самом деле он не злится. На самом деле он не считает Дазая садистом. Он просто любит дразнить и распалять, и они оба это знают. — И только твой. Дазай, немного извиняясь, нежно целует Фёдора. Глубоко, но без обычной животной жадности. Брюнет вяло отвечает на поцелуй, снова более-менее расслабляясь. — Видимо, тебе тяжело, когда тебя ласкают со всех сторон, — оторвавшись от чужих губ, с ухмылкой шепчет Дазай и отползает назад. Фёдор сначала не понимает этих движений, но потом он ухмыляется и призывно развигает ноги пошире. Дазай опускает голову и пальцами отодвигает ткань, открывая вид на член. Минетом Дазай парня балует нечасто. Не то чтобы у него получалось плохо или он не хотел, но Фёдор отсасывал чаще. Брюнет не против такого расклада, он любит ощущать чужую ладонь в волосах и слышать стоны и рваные вздохи Осаму, но он всегда рад, когда уже Дазай открывает рот. Шатен, складывая руки на узкий таз, а заодно и придерживая ткань, слабо целует головку. Оставляя пару дразнящих поцелуев на венках, Дазай слизывает предэякулят и тут же берёт головку в рот. Фёдор, постанывая, шумно выдыхает и довольно треплет шатена, всё же давя на затылок, побуждая того взять глубже. А Дазай и не против. Он, шире раздвинув челюсти, полностью пропускает член в рот. Крупная головка отдаёт где-то в горле, но Осаму не зря столько раз пытался себя убить. Он заодно и травился ядами, так что рвотного рефлекса практически нет. Дазай сильно сглатывает, от чего Фёдор на мгновение теряется в ощущениях и громко стонет. Осаму бы улыбнулся, но член во рту мешает. Вместо этого он начинает быстро двигать головой, выпуская член наполовину, а потом снова насаживаясь до конца, и втягивая щёки. Шершавый юркий язык рисует на плоти восьмёрки и с нужным давлением проходится по головке. Одной рукой Дазай несильно сжимает бёдро, придерживая ткань, а другая ложится на яички. Пальцы перекатывают в руках твёрдую плоть, изредка поглаживая мошонку. Фёдор от действий Дазая тихо стонет, выгибаясь навстречу этому горячему рту и подавляя в себе желание схватить шатена за волосы и буквально оттрахать его рот. Тот и так прекрасно справляется, незачем его лишний раз перенапрягать. Дазай ускоряется, с радостью вслушиваясь в чужие стоны. То, как стонет Фёдор, — рай для ушей, и он сделает всё, лишь бы они стали громче. И судя по стонам, Фёдор уже близко, и шатен с внутренним удовлетворением доводит его до конца. Простонав громче, чем прежде, Фёдор вздрагивает всем телом. На языке Дазая появляется солоноватость, и он сглатывает и выпускает член изо рта. Брюнет всё ещё немного дрожит, прикрывая рукой рот. На щеках горит красный, а на виске поблёскивает пара капель пота. С улыбкой отмечая, как мило подрагивают чужие бёдра, Дазай целует головку и выпрямляется. Получив оргазм, и если они не собираются на этом останавливаться, Фёдор всегда становится более податливым. Даже сейчас он провожает парня похотливым взглядом с неменее похотливой улыбкой, когда тот отползает к тумбочке за тюбиком смазки. — Всё нормально? — Тихо спрашивает Дазай, вернувшись и выдавив смазку на пальцы. Фёдор молча кивает, наблюдая, как шатен разогревает в руке смазку, и призывно раздвигая ноги. Дазай на это, по его мнению, милое действие слабо улыбается. Он припадает к рту Фёдора, мягко целуя, отвлекая от не самых приятных ощущений от первого проникновения. Фёдор чуть хмурит брови, когда в него проталкивают первый палец. Мышцы рефлекторно сжимаются, но особого дискомфорта нет, тем более когда мягкие губы так ласково отвлекают. Дазай, играясь с чужим языком, медленно вводит и выводит палец, смазывая горячие стенки. Свободная рука ложится на тёмноволосую голову, поглаживая макушку и играясь с гладкими прядями. Разорвав поцелуй, Дазай вытаскивает палец и давит на колечко мышц уже двумя. Подождав, пока трепет мышц ослабнет, шатен вводит два пальца. Фёдор терпеливо ждёт, чуть сжимая пальцами простынь. Дазай с еле заметной улыбкой хвалит того за терпение, целенаправленно надавливая на набухший бугорок простаты. Полутвёрдый член Фёдора дёргается, а он сам шумно выдыхает, насаживаясь самостоятельно, побуждая закончить с растяжкой побыстрее. Дазай, раздвинув пальцы на манер ножниц, добавляет третий. Он активно двигает ими, широко раздвигая, иногда надавливая на простату, заставляя член Фёдора снова встать. Через какое-то время решив для себя, что растяжка закончена, Дазай, напоследок как можно шире раздвинув пальцы, вытаскивает их. Фёдор, рвано выдохнув, провожает его взглядом, когда Дазай тянется к тумбочке за презервативом. Громко хрустнула упаковка, и Дазай отбрасывает её в сторону. Приспустив домашние штаны вместе с бельём, он не сдерживает тихого вздоха. Да, он любит долго дразнить Фёдора перед тем, как войти, но для него это мýка, потому что у него встал практически сразу, как он увидел Фёдора в белье. Раскатав презерватив по всей длине, Дазай выдавливает из тюбика на него немного смазки. Размазав её, он, сложив ноги в чулках себе на плечи, приставляет головку к растянутому входу. — Готов? — Тихо спрашивает Дазай, разглядывая, как от смены положения смялась юбка. — Да, — так же тихо отвечает ему Фёдор. Слабо кивнув, Дазай входит головкой. Фёдор тихо выдыхает, откинув голову назад. Осаму, немного подождав, пока Фёдор привыкнет, толкается до конца. Они достаточно часто занимаются сексом, и он может позволить себе войти побыстрее. Да и Фёдор не любит, когда Дазай медлит. Брюнет низко стонет от резкого толчка, сжимая простынь. Юбка нещадно сминается. Дазай, поправив отведённую в сторону ткань, немного выходит и снова толкается, проезжаясь по простате. Фёдор вздрагивает всем телом; ноги на плечах подрагивают. Дазай, делая слабые толчки, складывает руки на талию русского. Тот, громко выдыхая, накрывает своими ладонями чужие, слабо кивает. Дазай, кивнув в ответ, выходит наполовину и резко толкается назад. Тело в его руках крупно вздрагивает, сопровождая это звонким стоном. Фёдор, полуприкрыв веки, сжимает чужие пальцы на своей талии, когда Дазай начинает двигаться резко и быстро, вбиваясь прямо в набухший бугорок. Дазай с румянцем на бледных скулах тяжело дышит, делая очередной толчок, рассматривает Фёдора. Тёмные пряди рассыпались по подушке, почти закрытые глаза темнеют из-под очерченных ресниц. Из приоткрытого рта, обрамлённого припухшими губами, вырываются тихие стоны. Щёки горят алостью, по виску стекают капли пота. От каждого толчка сминается фатин, идёт складками ткань боди. Колыхаются тонкие пряди искусственного меха и концы синих лент на бантиках. Фёдор, приоткрыв глаза, встречается взглядом с Дазаем и слабо улыбается ему, но потом рот опять изгибается в стоне. Дазай наклоняется, почти сгибая парня пополам, мокро целует его, легко покусывая губы и ловя каждый вздох и стон. Фёдор немного морщит брови от неудобно положения, но Дазай уже снова выпрямляется. Осаму не может и не хочет сдерживаться, шумно выдыхая. Внутри Фёдора очень горячо. Влажные стенки идеально сжимают возбуждённую плоть. С тихим хлюпом член выходит и снова исчезает в тёмном входе. Фёдор сильно выгибает спину от того, как сильно крупная головка проезжается по всем чувствительным точкам. Он отрывает одну руку и тянет её к своему члену, требующему прикосновений. Но её тут же возвращают на место. Федор возмущённо стонет, но решает доверится Дазаю. Тот чуть крепче сжимает пальцы на талии и тянет брюнета, натягивая на себя. Теперь член входит глубже, и Фёдор иногда тихо вскрикивает, когда он входит особенно глубоко. По шее Дазая стекает пот, пропитывая волосы на затылке. Он выходит почти полностью и толкается вперёд, одновременно с этим тянет тело Фёдора на себя. Тихие пошлые хлюпы смазки практически не слышны из-за шлепков кожи о кожу. Фёдор уже очень близко, учитывая, как ломано изгибаются его губы в каждом новом стоне и как покраснела головка его члена. Дазай был бы не против прикоснуться к Фёдору и подарить такой нужный оргазм, но сегодня шатен хочет дать ему почувствовать себя ещё более довольным и удовлетворённым. И много для этого не надо. Через пару толчков Фёдор красиво выгибает спину, насаживаясь самостоятельно. Вздрогнув всем телом, он с протяжным стоном кончает на ткань. Дазай через мгновение с тихим стоном тоже кончает. Комната наполняется громким дыханием парней. Но Дазай, пересилив желание плашмя рухнуть на Фёдора, выходит из расслабленного тела. Он снимает с члена использованный презерватив и, завязав на конце узел, без зазрений совести кидает на пол. Фёдор, который, казалось, отдыхает, прикрыв глаза, тут же возмущённо откликается. Дазай лишь махает рукой «потом уберу» и падает на кровать рядом с Фёдором. Пару минут они просто лежат: Фёдор восстанавливает дыхание, а Дазай любуется им, перебирая чуть влажные пряди. Но потом Фёдор с тихим вздохом садится. — Я могу это уже снять? Дазай кивает в ответ и тоже садиться, чтобы помочь. Фёдор наклоняется, и Дазай через его голову снимает полоску ткани. Брюнет выпрямляется и принимается стаскивать боди со своего тела. Из-за влажной от пота кожи дело продвигается небыстро, и Фёдор тихо ругается под нос, стягивая ткань спереди, пока Дазай помогает сзади. Наконец освободившись и кинув скомканное боди на кровать, Достоевский быстро стягивает с ног чулки, чудом их не порвав, и отправляет их к боди. — Чтобы я хоть раз ещё на такое подписался, — тихо ворчит Фёдор, разминая спину. Секс, как всегда, был прекрасен, и он, получив два оргазма, более чем доволен, но это не значит, что у него изменилось мнение по поводу ношения женского белья. Дазай тихо смеётся и, поцеловав Фёдора в плечо, сползает с кровати. По пути из комнаты он всё же прихватывает использованный презерватив и упаковку от него и останавливается в дверном проёме. — Я сейчас займу ванную, а ты пока отдохни. Фёдор тихо мычит в спину парня и снова откидывается на простынь. Душ не помешал бы, но сейчас ему и правда нужно отдохнуть. Блуждающий по комнате взгляд неожиданно натыкается на стопки книг на столе. Его всё же отвлекли от дел…