Ёлка в окне или с Новым годом.

Какая жуткая тоска И время стынет у виска, И ближе к ночи свет пустых огней. А я устал чего-то ждать, Я не хочу ложиться спать, Мне снова страшно, я звоню тебе. «Пластинки» Дурной Вкус.

Мишура, отражающая холодный солнечный свет, проникающий в кабинет, лишь раздражала и без того уставшие глаза. Гомон, гул, яркие пакеты и невыносимые красные колпаки… тоже раздражали. Просто до невозможности. Он теребит ворот обычной белой рубашки, чешет ногу носком грязного кроссовка, одной рукой подпирает голову (на которой, заметьте, ни намёка на отвратительный колпак!), другой же перекатывает прогрызенный карандаш, задумчиво уткнувшись взглядом в конспект. Все в классе задорно обсуждают предстоящую новогоднюю вечеринку. Каминари лишь закатывает глаза. Каминари ненавидит Новый год. Осталось пятнадцать минут до последней контрольной в этом полугодии, и можно будет показать язык скучным конспектам и унылым лекциям. Денки улыбается этой мысли, но через миг вновь хмурится и опускает голову вниз, замечая движение ярко-красного силуэта прямо по направлению к его парте. Глядит краем глаза. Краснеет. Киришима в новогоднем колпаке и вырвиглазном свитере с косоглазым оленем. Не день, а напасть этих оленей. Друг улыбается, и Каминари никогда не признается, но от этой улыбки у него вмиг поднимается настроение. Эйджиро хмыкает и натягивает колпак прямо ему на лоб, закрывая глаза и даже нос. — Чувак, тебя укусил Бакубро? Чего ты такой кислый? Денки приподнимает головной убор, и оба парня одновременно поворачивают головы направо. Там, за соседней партой, хмуро восседает крикливый одноклассник, также как и Каминари не потрудившийся принарядиться к празднику. Денки передёргивает от их похожести. Он оборачивается обратно и вздрагивает от неожиданности — вездесущий друг уселся рядом. Они сталкиваются носами. — Идёшь на новогоднюю вечеринку? Некоторых не будет, они уезжают к предкам, но наш отряд в сборе, даже Бакубро пообещал прийти! Парни вновь поворачивают головы вправо. Одноклассник уже всерьёз беспокоится от такого внимания к своей персоне, выглядывая исподлобья. Денки опять передёргивает, но уже от пристального взгляда карминовых глаз. Кацуки цокает и отворачивается. Киришима продолжает вопросительно смотреть. — Так что, ты идёшь? Идёшь? И Каминари мог бы сказать, что он уезжает к родителям, мог бы соврать, он ведь давно привык ко лжи. Но мимо проходит очередной одноклассник с ярко мерцающей гирляндой на шее, огни которой бьют Денки по глазам, и сил улыбаться и лгать больше не остаётся. Да и когда он мог врать Эйджиро прямо в глаза? Только не в эти глаза. — Я ненавижу праздники. Денки давно привык ко лжи, а оттого правда больно колола горло. Неожиданно становится плевать и на итоговую контрольную, да пропади она пропадом, и на удивлённые взгляды одноклассников, и на Кацуки, которого он случайно задел, подрываясь и уходя из кабинета. Плевать на всё. Только не на взгляд Киришимы, наверняка удивлённый и настороженный этим резким высказыванием. Каминари Денки уходит из класса, стены которого сотрясаются ругательствами и очередными взрывами. Через минуту выходка уже забывается. Чудаковатый одноклассник на то и был чудаковатым, чтобы вытворять что-то подобное. Стихли крики Бакуго, Мина продолжила раздавать бумажки на «Тайного Санту», и только Эйджиро задумчиво крутил в руках колпак, оставленный на парте. *** Каминари привык быть просто образом. Образом, который весело смеётся, который выставляет себя дураком. Образом, который любит шумные компании и праздники. Чудак и шут — вот кто он. Но Денки ненавидел это, ненавидел каждую черту, созданную им же самим. Самое невыносимое в одиночестве — быть одиноким в толпе. Шутить, притворяться, громко кричать и знать — тебя никто не слышит. Знать, что если ты развернёшься и уйдёшь, никто не заметит, не посмотрит в твою сторону. Они любят искренних. Ты же — лгун. С того дня прошла неделя. Треклятая вечеринка должна быть сегодня. Как и треклятый, бессмысленный, невыносимый (о, Денки может подобрать ещё много прилагательных!) праздник. С того дня он больше не появлялся на уроках. Сказал, мол, заболел. Солгал. Снова. Киришима писал, но получал лишь сухие ответы и побег от прямых вопросов, а на попытки зайти в комнату сухое «заражу, болван». Глупо думать, что в на удивление тёплом в этом году декабре как по щелчку пальца пойдёт снег. Новый год же, как без снега? Но на улицах была лишь слякоть, что порядком расстраивало учеников UA, привыкших в это время устраивать войну снежками. Зато предвкушение праздника у всех было на высоте: ближе к вечеру в каждом окне можно было увидеть мерцание ярких огоньков и очертание бумажных снежинок. Комната Каминари была тусклой по сравнению с ними: здесь не было ни намёка на хоть один огонёк. Если бы в комнату зашёл кто-то из одноклассников, он ни за что бы не поверил, что это место, насквозь пропахшее одиночеством, — обитель шумного и весёлого товарища. Но никто бы не зашёл и даже не планировал, Денки знал это. Он меланхолично лежал на кровати, раскинув руки по бокам и перекрывая новогодние песни, начавшие раздаваться на первом этаже, громкой музыкой в массивных наушниках — скромный подарок от Джиро. Полудрёму прервал стук в дверь. Каминари посмотрел на время — полдвенадцатого. Осталось потерпеть полчаса. Парень сонно потёр глаза. — Бро, ты спустишься вниз? Все уже собрались, — приглушённый голос раздался за дверью. Киришима всегда был таким. Врывался в мир фальши своей невероятной искренностью и упёртостью, заставляя что-то давно застывшее, давно увядшее, глупо колыхаться в груди. Денки устал улыбаться. Устал врать и отмазываться. Подросток закрывает лицо руками и молчит. Слышит стук. Ещё один. И наконец — удаляющиеся шаги. «Пусть он хорошо проведёт время». Слёзы невольно катятся вниз по щекам. Каминари лежит на боку, а оттого солёная влага попадает в ухо и щекочет. Денки засыпает. Кажется, медленно начинают своё кружение редкие снежинки, но это замечает только Мидория, так вовремя решивший полюбоваться ночным небом и отдохнуть от новогодней суеты в гостиной общежития. Он дёргает руку, пальцы которой крепко переплетены с чужими. — Каччан, смотри! Снег идёт! Но Кацуки смотрит лишь на зелёную копну волос, на румянец, покрывший щёки и затмивший веснушки, смотрит в зелёные глаза, что сияют ярче любого снега. Красиво. Что-то вновь будит Денки, никак не давая закончить гнусный вечер. На этот раз грохот. Парень подрывается и хочет заорать при виде дерева, что лезет к нему в окно. Ёлка. Ёбаная ёлка лезет к нему в окно, сбрасывая школьные принадлежности и всякое барахло с подоконника. Следом за хвойным деревом появляется красная макушка в колпаке, и Каминари понимает — пиздец. «Пиздец» всё-таки влезает в окно, конкретно так навернувшись и успев перевернуть ещё и настольную лампу, кажется, даже разбив оную. Денки в недоумении. Он поджимает коленки к груди, думая, а не сон ли это, причём под температурой не менее сорока. Незваный гость включает свет, и перед Каминари предстаёт совершенно бредовая картина: Киришима стоит, обвешенный гирляндами, в новогоднем колпаке, со среднего размера ёлкой, и хозяин комнаты уже хочет спросить, а какого хера, но взгляд друга столь решительный, что слова разом застревают в горле. Почему он не там, внизу, отмечает со всеми? Почему не забыл о существовании Денки, как это делали остальные? Почему ворвался в этот мир одиночества, заставив фальшивую оболочку треснуть? — Мне плевать, почему ты не любишь праздники. Плевать, почему ты не любишь говорить правду. Я просто знаю, что ты не должен быть один, понял? Я просто знаю, что мне не хватает тебя. И если ты не идёшь к Новому году, он придёт к тебе сам. Ёлка, видимо, шокируемая такими речами, таки не выдерживает пуляний на второй этаж и с громким прощальным треском ломается напополам. — Да блять. Каминари заливается хохотом. Как и всегда с Киришимой — искренним. *** Осталась какие-то жалкие минуты. Внизу уже порядком выпившие подростки кричат что есть мочи. Впервые они не раздражают Денки. Эйджиро вешает гирлянды, освещая комнату приятным жёлтым цветом, а половинка ёлки оказывается храбро воздвигнута в центр помещения. Каминари заворожено смотрит на суету друга, сжимая руки в кулаки и хватая ртом воздух, когда парень садиться на его кровать по-турецки и пододвигается слишком близко. Они сталкиваются носами. Новый год больше не ассоциируется с одиночеством. Он ассоциируется с Киришимой, искренностью и одним тёплым дыханием на двоих. Один. — Эйджиро. Два. Три. — М? Четыре. Пять. — Закрой глаза. Шесть. Семь. Они шёпотом проговаривают цифры. Восемь. Девять. Десять. — Ну? Одиннадцать. Каминари целует. Двенадцать. И сердце замирает.