Сахар в мерцающем созвездии

⠀Феликс бил исцарапанным и обожжённым языком по зубам. Хёнджин правильно говорил, кофе был слишком горячим. ⠀Феликс трещал, как стопка коробочек с дисками. Мультик «Клуб Винкс. Школа волшебниц», что отпечатался в ватно-облачных воспоминаниях оранжевой блестящей пылью. Хёнджин раньше мило розовел, глядя на летающих феечек в телевизорной коробке, он так отличался от Феликса. От пятнадцатилетнего мальчонки, что прыгал по комнате, раскидвая вырезанные из бумаги звёздочки, криво выкрашенные жёлтым фломастером. Он давно засох, а раньше ярко писал. ⠀Феликс сопел, шмыгал носом и грыз обледеневшие губы. Хёнджин правильно говорил: «Укутайся шарфом! Всё лицо на морозе, Ликси!». Его нытьё и извечные литоты о Феликсе, он для Хёнджина не Феликс, а Феликсёнок, никогда не повязывающий шарф. Не умел что ли? Да просто хотелось, чтобы горячие пальцы случайно соприкоснулись с подрагивающей шеей, позаботились о Феликсёнке и повязали чёртов разноцветный шарф, пошитый из кучи вязаных кусков и радужных ниток. ⠀Бледные щёки уткнулись в волшебное длинное полотно. Нет, оно не из лоскутков и нитей, оно из любви Хёнджина. Феликс ронял на него капли «розовенькой кровинушки», как называл это его влюблённый возлюбленный, и «бриллиантовые слезинки», которые плавились на пряже елового, горчичного и бордового цвета. У Хёнджина в его светлых волосах застревали хвойные иголки. «Это хорошо, скоро Новый год!» — смеялся он, размахивая лёгкими локонами. ⠀Когда-то Феликс обещал подарить Хёнджину холст, а Хёнджин попросил его нарисовать свой портрет, как сумеет, и подписать «Твой любимый Ликси». И он нарисовал. Полотно с кривым акварельным веснушчатым лицом ютилось под ёлкой в красивой обёртке, как в фантике. В шуршащем и поблёскивающем. Хёнджин любил такое. Любил шумного Феликса с мерцаюшими глазками. ⠀Бедный мальчик приболел. Дышать было тяжело. А может, это и не болезнь вовсе, а предрождественнская хандра, окутывающая сердце чёрной шалью. Но рождество ли виновато? ⠀Хёнджин каждое зимнее утро целовал Ликса в щёчку. Так по-детски нелепо. Чтобы потом утонуть в глубоком поцелуе ангела, сплетая карамельные языки. Вкусно. И раздасадованно. ⠀Огоньки гирлянд сияли радужными блёстками. Феликс подполз ближе к высокой пышной ёлке. Они с Хёнджином успели нарядить её за час. И ещё одиннадцать часов они под ней целовались. Блаженный подарок. Только до праздника дарить подарки — дурная примета. И они никогда в них не верили. Просто впивались друг в друга, лакая сахарную пудру от имбирного печенья и пирожных брауни, что Ликс выпекал для Хёнджина и засыпал его любимыми рисовыми кометами. Подкармливал с руки, как какого-то щеночка. ⠀Обласканный Хёнджином перед праздником Феликс гладил белесыми ладонями шарф на коленках, вжимаясь в него теснее, рассаживаясь под самые еловые ветки с колючей мишурой и апельсиновыми светодиодами с тёплыми лампочками и китайскими фонариками. Они вырезали их вместе с Хёнджином. Успели. ⠀Пальцы слабо тряслись. Хёнджин правильно говорил, что у Ликса крохотные лапки. Он мог обцеловывать их, сидя на диване, лёжа в ванне спина к спине, на улице, грея губами, извиняясь за то, что вынимал маленькие замерзающие ручки из карманов. А у поцелуев его было особенное послевкусие. Облизывая костяшки после сея нежностей, Феликс ощущал, как на языке переливались арбузные дольки и розовое яблоко с окурками, ставшее пепельницей. ⠀Дым саднил в воспоминаниях. Хёнджин курил ультратонкие и правильно говорил: «Курить плохо, Феликсёнок... ну не дуйся, ладно, Ликси? Если коснёшься сигарет — я обижусь и не подарю тебе открытку с Австралией». А он всё таки успел её подарить. Так ведь нельзя, дурно, рано. ⠀У сердца Феликса ютилась маленькая картонка. Умещалась на две его ладошки. На ней Сидней, волны его моря и блик солнца сверху. А от него шла красная стрелочка к хвановой надписи: «это ты!». По обратной стороне ползали нарисованные коалы, прыгали кенгуру и летали попугаи. Хёнджин вырисовывал зверей со всей своей душой, пронизывая картон собой. Феликс родился в Австралии. И если бы не Хёнджин, он бы смертно тосковал по родному дому. ⠀Кажется, скоро начнёт. ⠀У Хёнджина были больные лёгкие и новая пачка сигарет каждый день. Когда Феликс плакал, он сгребал его в руки, закуривая над макушкой, смахивал серый порошок и покачивался. Убаюкивал. Раньше это казалось милым. ⠀Подлец, просто не хотел объясняться за табак. И всегда хотел обниматься. Но так много у него не было, только кисточки, мольберт с приклеенными звёздами Феликса и сам Феликс. Он иногда приваливался к тому мольберту и любовался творящим Хёнджином, лез к шее, к глазницам. А Хёнджин, что не любил отвлекаться и обожал Феликса, играюче кусал его за назойливые чмоки, вгрызался, зализывал и продолжал рисовать океаны, цветочные поля, облачные небеса. И для Ликса каждый закат выглядел так, будто его нарисовал Хван. ⠀На полу рядом с подрагивающими коленками стояло два фарфоровых блюдца с выпечкой: шоколадными брауни. Одно с посыпкой, Хёнджину, другое с пышной шапкой взбитых сливок. Феликс поцарапал вилкой свою тарелку и проглотил кусок показавшегося каменным хлебом десерта. Без Хёнджина невкусно. ⠀Скорее бы он вернулся с большим пакетом акриловых красок, мелков, угольков для своих художеств и тоненьким жёлтым карандашом для Ликса. У него таких собралась целая коллекция: от магических лимонных до самых красивых солнечных. Ими он и накалякал свой портрет в ярких тонах для своей половинки. Странно, вроде бы целый. Но так одиноко, словно и вправду половину Феликса отпилили. ⠀Хёнджин часто покупал Ликсу по зефирке. Заходил в продуктовый, открывал один целлофановый пакет и клал в него один сахарный кусочек. Это как купить одно яблоко. Так делал Феликс по августу, радуя Хёнджина. ⠀Под кровом хвои Ликс сжевал ещё кусок, как резиновый. Зубы его захрустели в хрумкающей дрожи. Словно выгрызал из себя радость и счастье. Или это Хёнджин откусывал по грамму за мольбертом. Или просто слишком много сладкого: пачка зефира, карамельки, вишнёвая плитка шоколада, брауни и гора кружек чая с тремя кубиками рафинада, составленных в раковине. Хёнджин правильно говорил: «ты итак сладенький, самый лакомый кусочек из всего, что только можно попробовать!». ⠀В стекле расходились узоры. Феликс загядывался на снежинки за окном, летящие мухами по синему небу. Слишком засмотрелся, так красиво и живописно, вот бы Хёнджин нарисовал эту картину. Ликс бы повесил её над их кроватью, застеленной выцветшим одеялом с Сейлор Мун. На неё Феликс тоже много смотрел. И творец как-то срисовал девочку с золотыми хвостиками и отдал картину Ликсу. Приковал к ней. Эх, правильно Хёнджин говорил, что Феликс слишком много восхищался слишком простыми вещам в слишком сложном мире. — С праздником, Джинни, люблю, — шепнул Ликс и рассыпал по комнате бумажные звёздочки. ⠀Он всегда улыбался, когда волшебничал ими. И даже сейчас мандариновые губы краше морозных росписей на стекле, чуть-чуть дрогали. Если бы Хёнджин сидел рядом, он бы обнял, повалил на пол и заставил бы не только блистать улыбкой, но и рваться хохотом. ⠀Феликс был не прав, когда говорил ему, что они навечно вместе, как половинки зефира и Блум со Скаем из «Винкс». Bloom — это цветение с английского, а Sky — небо. Забавно. ⠀Хёнджин правильно говорил: «не скучай, любовь моя, милый такой, мой...». ⠀Он задохнулся за день до Нового года. Прямо рядышком с Феликсом. Болел. И Феликс прихворал, но это просто простуда. Всё, что в нём не здорово — это треснувшее, как пряник, сердце. ⠀Феликс всё же правильно сказал: — Люблю... ⠀И уснул под елью. Он — блаженный подарок. Прямо под бой часов и тихое биение своего раненного сердца. А вокруг рассыпаны блестяшки. Он — сахар в мерцающем созвездии. И Ликса на брауне ещё был кусочек зефира. Только половинка. ⠀Другая пригрелась возле его автопортрета. Посмертно подарилась любимому влюблённому. ⠀А Хёнджин ведь ещё сон подарил: — Я тоже так тебя люблю, с Новым годом... — улыбнулся он, гладя по голове и напоследок целуя в пальцы. ⠀Прекрасный сон. Жалко, что Феликс проснулся во времени, лишённом новых жёлтых карандашей. Только стружка осталась. Ликс взъерошил свои волосы, потёр виски, прокрутил кассетой ушедшие грёзы с Хваном. Ещё вспомнилось его отчаянное: — ... в котором я не смогу больше поцеловать.