Тени пробуждаются в полночь

Каштаны зацвели рано — зацвели пышно, сладко, свесились роскошными гроздьями прямо возле окон класса литературы. Иногда казалось, что их ветви вот-вот жадно потянутся ближе, рассекая воздух, вот-вот ворвутся в класс, а затем увянут в атмосфере уныния, страха и безысходности. Шэнь Цинцю замедлил шаг, равнодушно наблюдая над склоненными головами учеников — тест был в самом разгаре. У него не было особых ожиданий от паршивцев из А класса. У него в целом никогда не было особых ожиданий. Разве что умница Инъин, но сегодня ее не было. Шэнь Цинцю скосил глаза на место у окна. Замечтавшись, эта девочка любила разглядывать цветущие каштаны. Когда он окликал ее — не так злобно и раздраженно как других детей — Нин Инъин расцветала смущенной улыбкой. Ему нравился мягкий теплый свет в ее глазах — пелена чего-то невинного и освежающего, словно горный ручей. Нин Инъин напоминала о ней. Шэнь Цинцю резко развернулся — он знал, что это напугает нескольких умников, решившихся списывать у него в классе. Знал — и наслаждался этим кратким мигом их ужаса. Глупые дети, которые думают, что ничего страшнее контрольных и злых учителей нет. Глупые дети, пусть равнодушные боги смилуются над ними — и ничего страшнее они уже не встретят. Шэнь Цинцю был готов остаться главным чудовищем в их глазах и в их воспоминаниях. С ветром через открытое окно повеяло весной — еще не жаркой, но уже солнечной и цветущей. Шэнь Цинцю запутался глазами в зелени каштанов; чем дольше он смотрел, тем сильнее хотел оказаться в тишине бамбуковой рощи, где скрывался в детские годы. На месте могучих стволов бамбука теперь были серые бетонные коробки, время беспощадно поглотило, измолотило в пыль место, хранящее его зыбкий покой. Город жадно пожирал все живое, заковывая зелень в бетон. Шэнь Цинцю ненавидел Пекин, точно так же как ненавидел любой другой город, но не находил в себе сил оставить братьев и перебраться куда-нибудь прочь. Что-то тревожное было в сегодняшнем ветре. От размышлений его отвлек стук каблуков. — Учитель Шэнь, — в дверь осторожно постучали. Шэнь Цинцю ненавидел, когда его занятия прерывали. Или когда его дергали во время урока — особенно, теста, давая возможность маленьким паршивцам списать. Впрочем, он знал, кто на что способен — и знал, что большинство здесь бездари. Сяо Гунчжу поманила его рукой — этот жест Шэнь Цинцю тоже не нравился. Как и дочь директора, его коллега. Он кивнул ей, бросая предупреждающий взгляд на класс — никто не рискнул пошевелиться, пока дверь кабинета не захлопнулась. Шэнь Цинцю окунулся в прохладу и тишину коридора. — Прибыл новый ученик, его определили в А класс, поэтому было бы славно, если вы как их классрук… — Это не могло подождать до перемены? — сухо поинтересовался Шэнь Цинцю. Сяо Гунчжу покачала головой. — Мальчик уже здесь, сидит внизу. Директор сказал, чтобы он начал занятия с сегодняшнего дня. — Я не собираюсь прерывать тест ради знакомства с вашим мальчиком. Это подождет до перемены. Раз он не соизволил явиться в положенное время. Сяо Гунчжу попыталась возразить, но резко замолчала. С Шэнь Цинцю — неуживчивым грубияном — это было абсолютно бессмысленно. Они работали вместе около четырех лет, Сяо Гунчжу успела услышать многое о нем — смесь презрения и восхищения. Талантливый, требовательный, красивый. Язвительный подонок, змеюка, которой только дай волю воткнуть нож тебе в спину. Коллеги шептались о разном. О тяжелом детстве. О блестящих результатах в Пекинском университете. О том, что, имея возможности получить все, Шэнь Цинцю ограничился скромной должностью школьного учителя. Сяо Гунчжу знала такой тип людей: застряли в своих прошлых воспоминаниях, травмированные юностью в средней школе, а теперь отыгрываются на несчастных детях. Но это мнение она предпочла оставить при себе, поэтому лишь кивнула, развернулась и ушла. Шэнь Цинцю ворвался в кабинет, распугивая списывающих — чувствуя мелкое, колкое удовлетворение. Он тут же запомнил, чьи руки были опущены под парту, сделал мысленную пометку и сел за учительский стол. Шэнь Цинцю ненавидел весну, потому что весна пахла смертью — и приходом чудовища. Невообразимой твари из самой тьмы мироздания, что с милой улыбкой, ведомая рукой учителя, представилась: «Меня зовут Ло Бинхэ. Приятно познакомиться». Дверь в класс снова скрипнула, открываясь. Шэнь Цинцю обернулся к ней почти с ненавистью — и обомлел. Десять лет он засыпал, видя это лицо — свой самый страшный кошмар. Ло Бинхэ не изменился ни капли (и он попросту не мог). Все та же улыбка покорной овечки, тот же мягкий невинный блеск в глазах, за которым тлеют черные зрачки, принадлежащие древней оглодавшей твари. Шэнь Цинцю чувствует, что больше не может двинуться, что тело слабнет, вязнет в веренице кошмаров, порожденных вспышками воспоминаний. Он даже не встает, чтобы поприветствовать директора Лао, тот сам представляет нового ученика классу — с гордостью отца, со слепым и липким обожанием во взгляде. Десять лет тому назад он уже делал это — даже проклятое имя с таким же удовольствием срывалось с его губ. Но чудовище заставило их всех позабыть, расслабиться. Ло Бинхэ вернулся. Вернулся за тем, что он считал по праву своим.

***

Когда Шэнь Цинцю разлепил веки, его встретил знакомый потолок медпункта — к тридцати годам учитель Шэнь был счастливым обладателем проблем с давлением, поэтому посещал это место часто. Он попытался сесть, но медсестра, госпожа Мэй, тут же прервала эти попытки: — Учитель Шэнь, не стоит. Вы потеряли сознание прямо на занятии, ужасно перепугали всех. — Очень сомневаюсь, что перепугал подходит этой ситуации, — пробормотал Шэнь Цинцю, усаживаясь уже медленнее. — Скорее обрадовал — особенно этих паршивцев из А класса. Госпожа Мэй улыбнулась. — Пусть порадуются, пока последствия их не настигли. Полежите еще, вы выглядите очень плохо. Я советую вам обратиться в больницу, это может быть что угодно… — Не стоит, — прервал Шэнь Цинцю медсестру. — Вам есть кому позвонить? В таком состоянии нельзя добираться домой в одиночку, особенно по этим бесконечным пекинским пробкам. — Конечно, вам не стоит беспокоиться. Шэнь Цинцю легко стряхнул с себя навязчивую заботу, стиснув зубы, поднялся, хотя от слабости его почти шатало, но упрямство позволило сделать несколько уверенных шагов к выходу — прежде, чем медсестра Мэй опомнится и заставит его вернуться на кушетку. Шэнь Цинцю захлопнул дверь медпункта. И снова тишина коридора — пустая, равнодушная, жадно поглощающая неровные медленные шаги. Дыхание никак не желало восстанавливаться, и Шэнь Цинцю ненавидел эту слабость — какой-то мальчишка, да, лишь чудовище в человеческой шкуре, но тогда они смогли его обуздать (пусть и немалой ценой) и, конечно, обуздают снова. Нужно лишь позвонить Юэ Ци. … И принять его помощь? Навязчивую заботу? Взгляд «ты так слаб, я должен позаботиться о тебе»? Шэнь Цинцю замедлил шаг, завернул в туалет, чтобы взглянуть на собственное отражение — и отпрянуть в отвращении. Черные зрачки были полны ужаса — первобытного человеческого ужаса перед тварью, подобной богам. Равнодушие и сокрушительная сила. Жестокость и жадность без капли милосердия. Тяжело описать, кем был Ло Бинхэ. Тяжело описать, как Шэнь Цинцю ощущал его злость словно свою собственную. Его дикую и необузданную жажду крови. Его… Шэнь Цинцю услышал, как открывается кабинка. Его присутствие за спиной. Ло Бинхэ был все тем же юношей, окутанным фальшивой невинностью. Худощавые запястья, торчавшие из-под белой рубашки, те же темные вьющиеся волосы, но уже непривычно коротко остриженные. На мгновение в отражении Шэнь Цинцю ловит: жадность, необузданный голод в чужих зрачках. А затем Ло Бинхэ делает шаг. Медленный, будто подбирается к напуганному зверьку. Шэнь Цинцю едва не вздрагивает, когда кран открывается. Ло Бинхэ моет руки. Совсем как обычный человек. — Надеюсь, вам стало лучше, учитель Шэнь. Заткнись, дьявольское отродье. Слова вязнут в горле липким комом. — Не называй меня так, — вместо этого отвечает Шэнь Цинцю. — Я тебе не учитель. Ло Бинхэ издает смешок. Пот прошибает тело Шэнь Цинцю — эти интонации ему знакомы. Но Ло Бинхэ не сдергивает маску невинной овечки, только отвечает: — Вы правы, все-таки я был больше вашим учителем, чем вы моим. Но все впереди, не так ли? — Что ты здесь делаешь, тварь? — шипит Шэнь Цинцю, не выдержав. Он маскирует страх ненавистью — он привыкает натягивать эту шкуру с самых ранних лет. Ло Бинхэ трясет белыми кистями и с улыбкой глядит в лицо Шэнь Цинцю. Его слова — жуткая смесь нежности и обещания: — Я здесь, чтобы завершить цикл. Надеюсь, ты не станешь путаться под ногами, Шэнь Цинцю. Под белой кожей и хрупкими костями таится чудовище из ада. Шэнь Цинцю знает его силу, ощущал на себе, видел на других, когда искалеченные тела усыпали землю. Когда шел снег. Ло Бинхэ пришел весной, а ушел поздней зимой — за неделю до цветения мэйхуа. — А если стану? — говорит он; он говорит это с яростью и вызовом, говорит так, чтобы сбросить оковы страха, терзавшего все эти годы. Шэнь Цинцю отчаянно боялся встретить чудовище, взглянув на которое, увидел только собственное отражение в зеркале. Ло Бинхэ был обманчиво юн, хотя его разум явно старше. Шэнь Цинцю не тратил эти годы зря. Он готовился, но оказался недостаточно готов — как люди не могут быть готовы к волнам цунами, жадно пожирающим целые города. Ло Бинхэ делает шаг ближе. В седьмом классе средней школы он едва доставал до плеча Шэнь Цинцю. Теперь Ло Бинхэ был старше — он пришел в выпускной класс. Он сказал (все та же смесь нежности и обещания): — Такие, как я, питаются человеческим ужасом и болью. В тебе этого так много, что я мог бы насытиться сполна, но деликатес — это то, что оставляют напоследок. И то, что смакуют по кусочку. — Не подавись, — ответил Шэнь Цинцю, позволив губам изогнуться в усмешке. — Прошло десять лет, Ло Бинхэ, для таких тварей, как ты, мало что меняется. Но для людей это значительный срок. Они могут кое-чему научиться. Ло Бинхэ склонил голову на бок. — Но достаточно ли в тебе человечности в таким случае, а, Шэнь Цинцю?

***

— Что-то случилось? — Шэнь Юань вышел в коридор, потирая заспанные глаза. Наверняка весь день проспал, потому что ночь опять читал эти свои позорные сетевые романы. Шэнь Цинцю снял обувь, повесил плащ на вешалку и положил ключи в вазочку. — Нет, иди спать. — Четыре вечера, — зевнул Шэнь Юань. — Давай что-нибудь закажем, я ужасно проголодался. — Делай, что хочешь. — За твой счет, — добавил Шэнь Юань, прищурившись. Шэнь Цинцю не разразился привычной брюзжащей тирадой. Он шагнул в ванную, запираясь там. Шэнь Юань растерянно застыл в коридоре, прислушиваясь к шуму воды. С братом было что-то не так, он казался… не злым, как часто это бывало после работы, а… потерянным. Шэнь Юань кашлянул. Он знал, что придурок Шэнь Цинцю никогда не поделится с ним своими переживаниями и проблемами, из-за чего Шэнь Юань ощущал себя самым отвратительным старшим братом на свете. По сути так и было — сколько он себя помнил, это Шэнь Цинцю заботился о нем, оберегая от всего на свете. Шэнь Юань, страдающий от болезней с самого детства, мало чем мог помочь другим, когда не мог позаботиться о себе должным образом. Все, что он мог, вернуться на кухню, открыть холодильник и приняться за лапшу — холодную лапшу с овощами, которую так обожал Шэнь Цинцю. Вода в ванной все не стихала, невольно Шэнь Юань отвлекался от работы, чтобы прислушаться; на душе стало неспокойно. Мало что в мире могло вывести Шэнь Цинцю из равновесия — и вместе с тем, Шэнь Юань слышал, как брат плачет и кричит от кошмаров по ночам. Он не находил в себе сил пересечь порог темной комнаты с ожившими тенями, потому что Шэнь Цинцю никогда не находил в себе сил принять чужую помощь. Особенно после гибели Цю Хайтан. Наконец дверь щелкнула, выпуская Шэнь Цинцю. — Разве ты не собирался заказать доставку? — уточнил тот, утирая полотенцем капли с лица. — Передумал, — отозвался Шэнь Юань. — Решил пощадить твой исстрадавшийся кошелек. — Как благородно, — фыркнул Шэнь Цинцю. — В этом месяце он исстрадавшийся только благодаря тебе. — Как и в любой другой, — рассмеялся Шэнь Юань. — Ты выглядишь ужасно. — Час пик в метро, — бросил Шэнь Цинцю и скрылся во тьме коридора. Шэнь Юань снова вернулся к лапше. Брат, как ни странно, присоединился к нему, притащив ноутбук и стопку работ, которые тут же принялся проверять. — Как дела в университете? Шэнь Юань скривился. — Стабильно отвратительно. Шэнь Цинцю поморщился и сдался, достав из чехла очки. Его глаза сильно болели от постоянной работы с текстами, а с возрастом зрение только садилось. Он ненавидел появляться в очках при чужаках — очередные заморочки в голове. Шэнь Юань знал, что зрение его брата было таким же плохим, как и у него самого, хотя Шэнь Цинцю никогда в этом не признавался. В уютной тишине каждый из них занимался своим делом. Шэнь Цинцю оглянулся, наблюдая, как медленно закатывалось солнце. Он подумал, что вот-вот эта привычная жизнь рухнет, но он больше не тот беспомощный мальчишка — он готов встретиться со всеми демонами прошлого. Ему есть за что — за кого — бороться. — Если вылетишь, я тебя уничтожу. — Брат! Между прочим, звонил Ци-гэ. — Не хочу ничего знать об этом, заткнись. — Он спрашивал, как у тебя дела… — Я сказал, заткнись. — И я сказал, что плохо, потому что ты так сильно скучаешь по нему, поэтому Ци-гэ заедет на выходных. Шэнь Цинцю сделал глубокий вдох. — Можешь прямо сейчас прыгать в окно, потому что когда я до тебя доберусь… Шэнь Юань со смехом откинул нож и ринулся в гостиную.