Праздничный календарь (сборник драбблов по Зайчику)

             В этом году декабрь выдался морозным и снежным. Хотя это не удивительно, ведь уже в конце ноября трактора потихоньку чистили дороги.       Я сидел в своей комнате и рисовал для Оли динозавров. Нарисую еще парочку, сошью все листы и получится замечательная раскраска. Подарю ей на Новый год, может быть она и отвлечется от всего того, что с нами произошло.       Скоро праздник, а он не ощущается. Да и не до него сейчас – только недавно маньяка посадили. Детей нашли, только вот не живых уже. На их похороны весь поселок приходил, и весь поселок их поминал.       Жутко и страшно. Страшно и жутко, пусть опасности уже и нет.        В доме тоскливо и уныло. Теперь я знаю точно – мама с папой разведутся. Я узнавал – папе нас не отдадут, а мама не работает, поэтому и не сможет меня с сестрой содержать. Я не волнуюсь за себя, но Оля! Она ведь погаснет там, тьма задавит этот лучик света!        Слеза капает на рисунок, размывая контур динозаврика. Нужно быть сильным, хотя бы для Оли.        Я встаю из-за стола и направляюсь к окну. Лес. Все такой же мрачный, холодный и опасный, он смотрел на меня своими глазами-дуплами и медленно, но верно тянул руки-сучья ко мне. Совершенно недавно там тихо и скрытно ходил огромный человек с головой козла и забирал детей, унося их в черный-черный гараж. Совершенно недавно в лесу было тихо, потом слышались выстрелы, вой серен и лай собак. Совершенно недавно все закончилось, но страх остался до сих пор…        Надо доделать для Оли раскраску, не хочется, чтобы она переставала верить в Деда Мороза.                         ***       Наверное, в преддверии каникул уроки и школьные дни всегда тянутся так долго, но мы особо не радовались. Некоторые родители уехали из поселка из-за недавних событий, поэтому в школе стало мало учеников; Лилия Павловна дорабатывает последнюю неделю и уволится – ее не в чем винить. Единственной радостью остаются мои друзья – Ромка и Бяша, - с которыми мы очень хорошо сдружились. Они помогли мне разобраться с Семеном, стали со мной дружить. Даже там, в лесу, они меня не бросили. — Здорова, Тошка! Че такой серьезный, а!? – улыбаясь своей клыкастой улыбкой, ко мне подбежал Рома. За ним следовал Бяша. — Да так, ничего, - лениво ответил я. Может, стоит рассказать? — А мы тут это… — Приглашать тя на Новый год хотели, на!        Бяша был, наверное, одним из немногих в этой школе, кто радовался скорому празднику. Он затараторил: — Мамка моя на целые каникулы уедет к подруге в другой город, представляешь! Ну, мы с Ромкой покумекали, нашли елочку у дома заброшенного, ну и соберемся, на! Давай, а?!       Честно говоря, мне не хотелось с кем-то что-то праздновать. Настроения не было совсем – раздумья по поводу развода родителей были как огромный тяжелый груз – не отпускал меня в школе, а дома пытался раздавить. — Але, ты че завис-то, а? – Ромка, почти тыкая мне пальцами в глаза, помахал передо мной рукой. — Наверно думает, че пить будет – водку, пиво или сок. - Бяша начал ржать как гиена из «Короля льва». У него неплохо получается их парадировать, он даже гордится этим.        Ромка с размаху опустил руку на плечо приятеля и тот сразу же замолчал. — Тоха, по тебе видно, что что-то не так. Рассказывай давай, - интонация хулигана не предполагает отказа.        Честно говоря, мне уже все равно на то, что обо мне скажут. Кати уже нет, чтобы пускать слухи, а Ромка явно не опустится до этого. У них с Бяшей дела обстоят не лучше. — Да так, нет настроения…—попытался отвертеться я. — Из-за родителей, да? – понимающе произнес Рома. Я только согласно кивнул: — Они скоро разведутся – это видно. А нас с Олей в… — Ну, эта, на…мы ж с тобой братаны, в беде не бросим, на. – осторожно, будто боясь разозлить Ромку еще больше, сказал Бяша.        Затянулось долгое, гнетущее молчание. Каждый думал о своем, а мне, почему-то, захотелось где-нибудь скрыться. Груз на моих плечах все больше придавливал меня к земле, отчего колени задрожали. Я бы обязательно рухнул, если бы не голос Ромки, который развеял мои путанные мысли: — Мы все понимаем, Антон, но эта…надо повеселиться…хотя бы в последний раз, - он опустил голову, вздохнул и продолжил. – Если че, будем те по возможности звонить. Мошь сбежишь сюда, мы тя будем прятать.       Прятаться как беглому каторжнику? Что-то так рано мне не хотелось иметь проблемы с законом. — Да и к тому же, не у нас у одних жизнь такая хреновая, на, - поддакнул Бяша.       Непроизвольно, совершенно не думая, скорее на автомате, я спросил: — А у кого еще?        Рома с Бяшей как-то странно переглянулись, будто бы думая, посвещать меня в сие тайну или нет. Пятифан начал рассказ: — Тоха, ты же помнишь мента того, ну, что к нам еще на лекцию по литературе приходил, когда Семен пропал?       Естественно, я его помнил. Лейтенант Тихонов нам здорово помог тогда в поимке маньяка. Или мы ему помогли? Не понятно. Однако, я точно знаю, что у него были свои счеты с Хозяином леса. — Так вот, говорят, что он теперь совсем на голову ебнутый стал, - с мрачным видом продолжил Ромка. — Это как?        Ромка поманил меня рукой. Мы зашли в тупичок, где я когда-то мило разговаривал с Полиной. Бяше же он буркнул: «Стой на стреме.» и повернулся ко мне. — В начале этого лета к этому менту племянник приехал. Сразу видно было – второй мусор растет. Дальше своей улицы не выходил. До августа у дядки гостил, а за две недели до сентября вдруг раз! и пропал, словно и не было его. Тогда, помню, искали его усердно: всех расспрашивали, с собаками по лесу ходили. Сказали, мол, волки загрызли, но уже тогда весь поселок знал, что не нашли его. Ни следов, ни одежды – ничего. Словно под землю его утащили.        Я не смел дышать. Изначально я думал, что Сеня была самая первая. А может быть этот мальчик просто оказался не там, где должен был? Или Алиса уже с лета начала готовиться? — Сначала я в это не верил, ну, не может такой правильный, как этот лейтенант такое…короче, говорили, что уже тогда он начал подбухивать. Сам я никогда его не видел в магазине, но говорили. Даже график у него свой был – через каждые две недели берет себе пиво, а за водкой раз в месяц приходит. Это теть Зина говорила. Не мне, конечно.        Я молча слушал. Бяша лишь изредка поворачивал к нам голову. Звонок давно прозвенел, но сейчас была физ-ра, так что можно позволить себе прогулять. — Сам бы я такому не поверил, если…если б сам его вчера вечером не встретил. Короче, шел я от Бяшы и тут вижу этого мента. Не представляешь – ему дороги не хватает! Качается, как турист на палубе. Он же еще хромой теперь, встанет на ногу и чуть ли не садится! — Хромой? – мне стало интересно. — Ну, я сам точно не знаю: кто говорит, что осколок от кости в лесу потеряли, кто говорит – хирург этот осколок выкинул(!) , но факт есть факт – Тихонов после операции из-за осколка хромает. Ну и уволили его – кому нужен слепой и хромой мент… — Ребята, атас, на!!!                         *** «Двойка по физ-ре… Как будто она кого-то может трогать?»        Снег звонко хрустел у меня под ногами, а через куртку чувствовался трескучий, пробирающий до костей мороз. Уже потихоньку темнело, когда нас поймал Михал Николаевич, то прочитал огромную лекцию о том, что во время его уроков мы находимся под его ответственностью и он не хочет сесть из-за того, что мы случайно потеряемся. Поставил двойки, написал в дневнике родителям и заставил мыть спортзал, благо наш урок был последним.        Проходя мимо магазина я вдруг вспомнил, что мама мне наказывала купить молоко. Надо поторопиться, а то скоро закроют.        Зайдя в продуктовый и успев только прикрыть дверь, я остолбенел. Рядом с кассой, опираясь на крепкую палочку, стояла высокая фигура мужчины. Кроме засаленной, в заплатах форменной куртке, мешковатых черных штанов и галош на шерстяной носок больше ничего не было видно, но было понятно, кто это. — Еще раз говорю: если есть долг пять тысяч – не положено записывать, - спокойным ровным голосом произносила Любочка – низенькая худенькая девушка лет двадцати пяти.       Фигура вся закачалась и голос, доносящийся как будто из глубин воротника и больше походивший на клекот какой-то птицы, шепотом что-то произнес. — А раньше воскресенья никак нельзя? – недовольно вопрошала Любочка.        Фигура отрицательно покачнулась. Любочка вздохнула: — Ну ладно, но это - последний раз!       Мужчина повернулся на выход, что-то пряча под курткой, и вдруг обратил, свой взгляд на меня.       В эту минуту мне захотелось исчезнуть, сжаться в комочек, уйти из поля зрения. Левая часть лица лейтенанта была больше всего изуродована: начинаясь от брови, остатки которой сохранились небольшими пучками, и теряясь на щеке, тянулся длинный шрам, на котором еще были швы. Левый глаз был затянут туманом слепоты и при освещении лампочек приобретал желтоватый оттенок. Правый же глаз, поддернутый пеленой безжизненности, сонного состояния, смотрел словно сквозь меня. — Тебе чего, Антон? Голос Любочки вывел меня из оцепенения. Переведя взгляд на нее и судорожно роясь в карманах, я произнес: — М-молок-ко, пожалуйста. Тихонов вышел из магазина, тихо постукивая тростью.                          ***        В последнее время Оля стала чаще приходить ко мне в комнату, садится на кровать и раскрашивать картинки, попутно что-нибудь мне рассказывая. Потом мы ложились в обнимку на кровать, друг друга согревая, и молчали. Оля засыпала. Я думал о многом. Родители разведутся – это факт: уже ни один день не проходит без криков и битой посуды.       Сегодня, придя со школы, я заметил на руках у мамы лиловые синяки, которые она пыталась прятать под старой бабушкиной шалью. Папу я почти не вижу. Наверное, оно и к лучшему – теперь он намного чаще грозится достать ружье.        А что будет потом? Я не хотел, чтобы Олю отбирали у меня. Я не хотел, чтобы каждый вечер мама ложилась на диван в зале и тихо плакала в подушку. Я не хотел, чтобы папа достал ружье.        Мне стало страшно. Холод прошелся по спине, и мурашки побежали по телу целым табуном.        А как будет в детдоме? Там, наверное, очень холодно. Ты, всеми брошенный, никому не нужный ребенок. У многих родителей есть свои дети, а значит тебя никогда никуда не заберут.       Если мне исполнится восемнадцать лет, то меня выгонят, а Оли оставят. Она там будет совершенно одна.       Я осторожно, чтобы не потревожить сон столь хрупкого и дорогого мне человека, притянул сестренку в свои объятия.        Мне невольно вспомнились слова Бяши: «Да и к тому же, не у нас у одних жизнь такая хреновая».        Тут же в моей памяти воскрес образ хромого, бывшего милиционера с безжизненными взглядом, смотрящим и ничего не видящим; с уродливым шрамом почти во всю щеку; с пучками брови над левым глазом, застланным белым туманом, который при ярком свете ламп приобретает желтый оттенок.       «Как вы дошли до пьянства? Я никогда бы не подумал, что вы, лейтенант, пьяница!»        Тут же я вспомнил историю про потерянного и так и не найденного мальчика. Убит он? Или жив? Может его и правда загрызли волки? А может тогда Алиса училась заманивать детей в лес, в черный гараж. Прямо в руки к человеку с козлиной головой…       Я вспомнил, как мама и папа нас тогда обнимали, будто и не было в нашей семье ничего такого. Мама говорила, как она сильно за нас волновалась, как она переживала. Папа крепко-крепко нас обнимал. Они оба говорили, как сильно любят нас с Олей. Нас обоих родители пытались зацеловать: щеки, уши, носы, глаза… Мама и папа плакали от счастья, от того, что мы вернулись живые и невредимые. А Тихонов…        «Вам некого больше любить…»        Ком стоял у меня в горле, а глаза щипало. Уже темнело.                          *** — Ой блять, Антон, какой же ты ебанутый, - я стоял напротив дома Тихонова, спрятав лицо в варежки и яростно тер лицо и глаза.       Ох, что я делаю!? Это же не мое дело. А если он меня сразу, не слушая, выгонит пинком? Или натравит собак? Или убьет?        Быстро, чтобы отогнать ворох ненужных мыслей, я пересек улицу и уже стучал в дверь дома. Тут же из-за железных ворот двора послышалось нерешительное тафканье, за ним с десяток других голосов. За дверью, тяжело ступая, глухо произнесли: — Кто?        Быстро-быстро, чтобы меня раньше времени не выгнали, я затараторил: — Это я – Антон Петров. Хотел с вами поговорить. Это не долго.        За дверью молчали, и я повторил: — Не надолго я.        Дверь открылась. Тихонов выжидающе смотрел на меня своим единственным зрячим глазом.        Я опустил голову. Мельком я заметил во что он был одет: серая майка, поверх которой была накинута просаленная, в заплатах форменная куртка без погон и других отличительных знаков; мешковатые штаны и шерстяные носки. Не вязался этот наряд с образом грозного милиционера.        Вдруг прямо над моей головой я услышал: — Ну, если не боишься – заходи. «Вот так просто!?»       Тихонов ждал. А мне было страшно идти впереди него. Лейтенант это понял и пошел первым. — Не разувайся, - бросил он через плечо.        Коридор был освещен желтой лампочкой, какой-то старый ковер тянулся дорожкой до входа в сам дом. Два маленьких холодильника, диван напротив них, старый шкаф с незакрывающейся дверью, стены, выкращенные в зеленый – ничего необычного.        Тихонов открыл дверь и прошел дальше, слегка поворачиваясь назад, приглашая меня внутрь.        Когда я зашел на кухню, меня сразу же поразили противные запахи сигарет и водки. Тихонов уже тянулся открыть форточку, но я сильно сомневался, что запахи так просто уйдут. Складывалось ощущение, что каждая частичка в доме была ими пропитана. Мужчина включил плиту и поставил чайник.        Тут из-под стола вальяжно вышел старый серый полосатый кот. Сначала, увидев меня он выгнул спину, распушил хвост и всматривался в меня своими огромными желтыми глазами. Потом внезапно успокоился и потянулся. — Ну так? …, - мужчина сел на стул, подперев голову рукой, и выжидающе посмотрел на меня своим безжизненным взглядом.        Я сглотнул. Мне стало страшно – вдруг лейтенант не так поймет меня? Соберись, Антон, назад дороги уже нет.        Опустив голову, я произнес: — Я…я пришел вам кое-что сказать. Я пришел вас поблагодарить. Сказать «спасибо»…        Чуть расстегнув куртку, я достал толстенькую синюю книжку Агаты Кристи «Десять негритят». Протягивая крепко сжимающие книгу руки и вжимаю голову в воротник, мечтая спрятаться. — Это вам.       Ничего не слышу – заложило уши. Ничего не вижу – зажмурился так сильно, как мог. Я чую как начинает трястись коленка. По ощущениям проходят часы, и я начинаю трястись весь.        Внезапно моих рук в успокаивающем жесте касаются грубые мужские пальцы. Они осторожно, словно это хрупкий предмет, берут книгу у меня из рук. Мне стыдно, я не поднимаю головы.        Серый кот подходит ко мне и трется головой о мои ноги. Я сажусь на корточки, и он тут же кладет передние лапы мне на колени, призывно наклоняя голову. Я погладил его короткий мех. Стало спокойней. Как будто кот мог от чего-то защитить.        Не знаю, сколько я так сидел, однако из пустоты мыслей меня вывел судорожный вздох. Лейтенант, сильно сгорбившись, сидел ко мне спиной. Кот убрал с моих колен лапы и пошел к хозяину. Я хотел тихо встать, но половица быстро и резко скрипнула. — Племянник…Я…я ему с зарплаты,…когда он приезжал, т-тоже ем-у-у дарил-л-л, - Тихонов закрыл лицо руками, но приглушенный плач все равно был слышен.        Я, не без опаски, подошел к нему ближе. На обложке книги виднелись крупные влажные капли.        «Ты, малец, на племяша моего похож…»        «Господи, что я наделал!»        Глаза увлажнились, и я тут же кинулся извиняться. — Простите меня, простите!...Я не хотел, не хотел!...       Тихонов резко вскинул голову и непонимающе посмотрел на меня. Затем он закрыл глаза и широко распростер руки. Я тут же упал в его объятья.        Я плакал, спрятав лицо в воротник его куртки, а он, положив подбородок на мою голову, тихо шептал: « Господи…Господи…Господи…-укачивая меня.»