fall in love with winter

Снег. Снег. Он закончился также внезапно, как и начался. Сероглазые тучи – его матери и предвестницы – скалились в подобии улыбки, смотря на людишек, которые радовались иному, нежели братец-дождь, агрегатному состоянию воды, и зло, искренне смеялись над теми, для кого снег был концом всего. Тучи игрались с человечками, как с деревянными фигурками, которые нельзя утопить в воде, но которые можно сжечь горячим морозом... Римус Люпин, конечно же, любил зиму. Его глаза не тревожило чересчур яркое солнце, которое скрывалось за дымкой, разлитой по небу, свитера становились больше местом обитания, чем просто одеждой, а руки без перчаток, лишь изредка оказывающиеся в карманах, мёрзли, придавая своему владельцу некое ощущение жизни, редко понимаемое другими. Он любил зиму за то, что мог читать рядом с камином, который источал приятное тепло, а не губительный жар, любил за то, что в карманах мантии не таял, пачкая все вокруг, источник серотонина в виде шоколада – давний совет Юфимии – и в конце концов он безумно любил её за Сириуса. Сириус Блэк зиму не любил. Вечный мрак давил на него, холодные, прожигающие кожу до костей снежинки, оседали на глазах-носу-губах-руках и прочих открытых элементах тела, которые он старательно закрывал, но которые как назло подставлялись под узористые кусочки льда. Стоит отметить, что руки Сириус грел только в одних – причем совсем не своих – карманах, следуя известной поговорке "форс морозу не боится" и, несмотря на свои старания скрыться от снега, не нося перчатки. Он жутко не любил замерзать во время курения, не любил, что приходилось добавлять лишние слои одежды, не несущие эстетического смысла, не любил то, что снимать их тоже приходилось в несколько раз дольше. Единственным успокоением его души в это время года были теплые напитки – алкогольные в первую очередь – и тяжёлые одеяла, под которые можно было залезть с головой, оставив только нос, чтобы было легче дышать. И он также безмерно любил Римуса, буквально согреваясь его любовью, когда приходил в постель и намертво прилипал к Люпину, отказываясь покидать собственный живой обогреватель даже при угрозе утренней небесной кары в виде разъяренного очередным опозданием Джеймса. Рождественское чудо было красивой сказкой только для маглов. Для волшебников, а особенно учеников и преподавателей Хогвартса, чудо было вполне реальным. То, как выглядел большой зал в Рождественские каникулы – поистине завораживало и вызывало желание по-детски рассматривать каждую его детальку – каждый шарик на ёлочной ветке, каждую открытку с пожеланием, внезапно прилетающую в руки во время приема пищи, каждую волшебную снежинку, которая, в отличие от своих природных соратниц, не только не таяла в уютном тепле, но ещё и не оставляла после себя холодный след... И даже у самых истинных ненавистников зимы в подобной атмосфере возникало желание счастливо провести рождественскую ночь. Сириус любил Хогвартс так, как, наверное, не каждый был способен любить учебное заведение. В нем он смог стать собой, обрести семью, состоящую из множества человек, живущих рядом, но родную настолько, насколько "настоящая" стать не смогла бы никогда, а ещё отыскал свою истинную и самую драгоценную любовь. И Сириус очень хотел провести праздник, считающийся семейным, вместе с теми, кто дорог ему больше всего. Римус дорожил Сириусом настолько, насколько никто даже предположить не мог. Низкий внешний эмоциональный диапазон не всегда выражал то, что Люпин действительно чувствовал и вводил в заблуждение окружающих, которым, справедливости ради, и не следовало знать о его настоящих чувствах к Блэку. На самом же деле, Лунатику хотелось бесконечно сжимать и греть руку своего Бродяги, чтобы та не отмерзла к чертям собачьим, хотелось усыпать любимое лицо тысячей поцелуев, отогревая и без того закрытые красно-золотым шарфом щеки и нос, хотелось обнимать и прижимать к себе сильнее теплолюбивого, всегда изящного, безумно красивого, лохматого и сонного аристократа. Сириус эту любовь разделял и покорно ластился к человеку, который его приручил. И обоим хотелось, нет, у них была необходимость подарить друг другу что то всеобъемлюще описывающее того, кому этот подарок предназначался. Задачка не из лёгких, правда? Особенно, когда вариант подарить только книгу или набор для квиддича остался где то позади на, хоть и не исчезнувшей, но сугубо дружеской стадии их отношений. Но об этом можно было подумать позже... Дата похода в Хогсмид давно была известна и распланирована за много дней до всеми оставшимися в стенах замка волшебниками – от третьекурсников до преподавателей. Деревушка, похожая на маленькую сказочную страну из пряников, снежной глазури и светящихся леденцов-гирлянд, радостно встречала всё прибывающих детей и взрослых, звонко смеющихся, кидающихся снежками или тихо идущих за руку, боясь потревожить атмосферу совсем иного чуда. Сириус шел, подобно нахохлившейся птице – длинные ноги, обвитые черными скинни-джинсами, забавно вышагивали из под объемной теплой мантии, шарф развевался по направлению ветра и совсем не прикрывал черную рубашку, шапка была сдвинута куда то на бок, одно ухо подставлено лёгкому морозцу, а руки, красные и замёрзшие, не находили себе места, мечтая оказаться в объятиях, или, на худой конец, карманах теплого парня, идущего рядом. Римус с нежностью смотрел на эту картину, будучи одетым в футболку, свитер, пахнущий терпким парфюмом Сириуса и, куда без этого, псиной, теплые джинсы и такую же мантию, правда, застегнутую на чуть большее количество пуговиц, чем у Блэка. Руки Люпина, не менее замёрзшие, чем у друга, и уже начинавшие терять способность беспрепятственно вытворять то, что вздумается хозяину, потянулись в карман, моля о пощаде и тепле, но встретились лишь с пачкой сигарет, тут же обхватив её и выпустив наружу. Заметив заинтересованный взгляд, они открыли коробочку и протянули её некоему подобию ворона из мема про «гея и гота». Тот ловко схватил, увы, не клювом, сигарету, отправляя её навстречу тонким обветренным губам. Курение нравилось обоим – и Римусу, который получал микроинфаркт каждый раз, когда Сириус зажимал в своих тонких бледных пальцах сигарету, и Сириусу, за то, что Римус был слишком восхитительным, а сигарета лишь дополняла этот образ под названием «в тихом омуте черти водятся». Дорога свернула, открывая взору спасение рук замерзающих – паб «Три Метлы», куда и направлялись двое парней. Тяжёлая дверь со скрипом открылась и чувствительные носы опешили, привыкая к разнообразию магических, алкогольных, парфюмерных, пищевых и прочих запахов. Вскоре они сами стали их частью, усевшись за свободным столиком в углу помещения. Приятная рождественская атмосфера и кружка сливочного пива благостно действовали на Сириуса и Римуса, руки которых так кстати отогрелись и уже искали друг друга под столом, чтобы примкнуть, и, словно якори – но не те, которые тянут на дно, а которые берегут судно в голубой лагуне, больше похожей на незапланированную часть Эдема – удерживать от далёкого плавания в глубины собственных темных душ. Вечер опускался на Хогсмид, даря волшебникам ещё большее ожидание праздника – теплый свет из окон и рождественская музыка с проигрывателей проникали в душу, пропитывая её сахарным сиропом и мякотью имбирных пряников. Римус наслаждался каждой секундой нахождения в красочной картинке со страниц детской магловской сказки и сам немного походил на ребенка в этот момент. Сириус, выдыхая пар, с замиранием сердца смотрел на человека, давно ставшего главным подарком для него самого. И Блэк не мог поверить, что он действительно заслужил быть кем то важным для Римуса Люпина. Люпин мог выбрать кого угодно в тысячи и миллионы раз достойнее, чем грёбаный Сириус Блэк со своей нарциссичностью, сложным характером, вечными идиотскими шутками и выебонами, но он выбрал его. – Римус? – тихий шепот заставил Лунатика вздрогнуть и повернуть голову на Сириуса. Он обхватил края чужой мантии руками и, приподнявшись, потянул на себя. Их носы столкнулись, сухие губы Блэка нежно коснулись губ Римуса, не ожидавшего подобных нежностей, холодные руки потянулись к румяным теплым щекам, оглаживая шрамы, ставшие почти незаметными, и зарылись в короткие мягкие волосы, слегка оттягивая их. Реакция на эти действия в виде резкого выдоха сносила крышу, а углубление поцелуя и ещё большее сокращение расстояния между телами подхватывало её, унося в далёкую страну под названием чертвозьмилунатиктытакойохуенный, давным давно созданную персонально для Сириуса Блэка. Рука, усеянная белыми царапинами, аккуратно сжимала некогда бледные пальцы аристократической руки Блэка, сейчас всё больше начинающие напоминать по цвету гусиную лапку. Лунатик и Бродяга сталкивались плечами, когда шли – иногда случайно, иногда намеренно, чтобы почувствовать близость друг друга в столь прекрасный час. Взгляды пересекались, вызывая то смех, то румянец на щеках (в дополнение к тому, который уже обосновался благодаря морозной погоде), то мягкую улыбку, от осознания полного счастья, дарованного друг другом. Стены замка неумолимо приближались, крупные хлопья снега вновь посыпались с темного, затянутого облаками неба, искорки, причем отнюдь не от бенгальских огней, а от глаз двух влюбленных подростков, сверкали все ярче, ведь сейчас пустая комната была полностью в их распоряжении, а впереди в их распоряжении была вся жизнь.