В стенах гримерки

Ему тысячу раз говорили перестать курить в гримерке, но каждое табу оборачивалось нарушением, за которым следовали все более строгие меры, что в какой-то момент перестали иметь для него значение. Он не курил. Для всех он курил только за компанию или ради сценического образа, амплуа. Но для себя он курил слишком часто, чтобы быть правдой. Запах сигаретного дыма разъедал гримерку изнутри, но не его легкие, которые повидали за эту жизнь слишком много, чтобы подвергнуться самоуничтожению из-за каких-то сигарет. Было комфортно сидеть здесь, в гордом одиночестве, зная, что тяжелый рабочий съемочный день позади, но эта мысль становилась обременительной, когда он понимал, что этот рабочий день — последний в этом году. Он бы предпочел забить голову работой, не отдыхать ни секунды, а взять еще десять мероприятий для работы в качестве ведущего, чтобы думать. Иногда такой вариант, хоть и являлся саморазрушающим, приносил больше плюсов, чем минусов. Деньги, связи, опыт. Все это было так важно сейчас. И всегда. Или он просто привык так думать. Ведь нельзя всю жизнь стремиться через тернии к звездам в надежде, что когда-то этот путь кончится. Он не кончится никогда, только ты сам в праве прервать его. И вечные головные боли и желание нажраться до беспамятства казались меньшей платой за то, что он получал. А что же он получал в итоге? — Опять ты куришь в гримерке, заебал, Арс, — дверь старая, скорее выражающая не бедность студии, а халатное отношение. Она скрипнула. Вместе с дверью заскрипели и нервы мужчины. Он потушил сигарету сразу же, стоило Антону увидеть его. Знал, что ему не нравилось, когда он курил. А Арсению не нравилось, когда ему было стыдно за свои поступки. Но он продолжал в том же духе. Антон включил свет, заставив дым стать менее заметным, а Арсения прищуриться от резкой смены вида перед глазами. Светлые стены, зеркала с подсветкой, стеклянные кофейные столики, кожаный диван, на котором летом было сидеть так же ебано, как на чертовых пуфиках в «Импровизации». Каждый об этом знал, но каждый об этом молчал. Арсений вальяжно закинул ногу на ногу и откинул голову на диване, смотря в потолок и прислушиваясь к звукам, которые издавал Антон. Сначала он прикрыл дверь, аккуратно, стараясь не хлопать ею. Видимо, не хотел, чтобы остальные импровизаторы стеклись в гримерку. Затем он какое-то время возился с одеждой. Возможно, снимал душный костюм после «дебатов». После чего сделал пару шагов, будто перепрыгнув пол комнаты, и сел рядом с Арсом. — Какие у тебя планы на новый год? — спросил Антон, по привычке перетаскивая кольца с одного пальца на другой. Он не смотрел Арсу в глаза — обычное поведение при волнении. Порой ему казалось, что он знал Антона как облупленного, а потом этот невероятно высокий мальчишка отхватывал такую шутку, что смеялись все, кроме самого Арса. Обычно тревожащийся и пугливый Антон, сидел здесь, обычно боящийся любых взаимодействий между ними, говорил с ним, спрашивал про новый год. И Арс изо всех сил старался сделать вид, что ему все равно, но внутренне он был счастлив. — Никаких, Антош. Возможно, возьму какую-нибудь крупную вечеринку, — Арс пожал плечами и все же соизволил посмотреть в глаза Антону. Только сейчас он заметил, как грим стал стираться. У него были черные дыры под глазами, а кожа бледнее обычного. Видеть его таким было нормально. Все уставали и заебывались настолько, что походили на зомби. Но почему-то только на Антоне этот эффект перерастал в реальную проблему для Арсения. — Опять работать? Может, хотя бы в этот раз проведешь праздник со мной? — несмотря на то, как выглядела эта фраза, Антон сказал ее без осуждения. Арс знал это. Потому что Шаст был таким же. Тоже работал, чтобы не думать. Работал, чтобы не различать любовь или секс по дружбе. Чтобы не думать, какой тип отношений между ними доминировал, а какой — вставал на колени. Все равно Антону приходилось выполнять второе. Арсу нравилась эта наивность. Антон не до конца умер: он еще хотел жить ради себя, а не работать ради того, чтобы устать и забыть о мыслях, обстреливающих голову. И Шаст старательно пытался вытащить из этого и Арса тоже. Эта наивность вызывала улыбку даже в прокуренной гримерке, на удивление, прокуренной не самим Антоном. Пора бы перестать звать его мальчиком. Насколько бы младше он ни был, у него появились взрослые заботы, взрослые проблемы и мысли. Нет, он никогда не лишится это детской непосредственности и идиотских каламбуров про карасьмент. Они оба никогда не лишатся наивной мысли избегать друг друга, избегать слов, таких простых, которые могут решить все их проблемы, не лишатся страха потерять друг друга из-за этих слов. Потерять из-за этих слов себя. Ведь славой правит одиночество. — С тобой? Я думал, что ты хочешь позвать нас всех, вчетвером, может, еще и Стаса заодно, — Арс скрестил на груди руки и посмотрел в глаза Антона, с интересом наблюдая, как тот будет искать оправдания. — Сам же знаешь, у них у всех жены и дети, — с наигранным отчаянием произнес парень, переставая теребить кольца и прижимая колени к груди. — Не умеешь ты врать, Антош, — усмехнулся Арс и, заметив вопросительный взгляд друга, добавил. — Сережа-то у нас холостой. — Блять, совсем забыл про него, — с нервным смешком ответил он. — Все всегда про него забывают, — на эту фразу ребята тихо рассмеялись. Антон свесил ноги с дивана, вытягивая их во всю длину, а затем стал двигаться ими, словно ножницами в попытке хоть каким-то образом нарушить тишину. Он был такой по-милому нелепый. С растрепанными кудрявыми волосами, сухими губами, которые он постоянно облизывал, впалыми коленями, совершенно худыми, если бы не стереотипность этого мира, Арс бы хотел увидеть идеально гладкие и голые ноги. Хоть он и был в штанах, но воображение дорисовывало картинку за него. Не хватало еще потрахаться прямо здесь, чтобы это место было не только публичной курилкой, но и публичным домом. Довольно пошлостей. Антон, хоть и создавал такой образ, был в меньшей степени подвергнут подобным мыслям. — Что ж… Получается, мой хитрый план раскрыт, — на лице парня появилась смущенная улыбка.Он почему-то знал, что Арс ему не откажет. Никогда не отказывал. Моментально забывал слово нет при виде Антона. — Этот год был самым ужасным для всего мира, — тихо начал Арсений, немного переживая о том, что кто-то, кому это нельзя услышать, мог услышать.У стен тоже есть уши. — Я так старался погрузиться в работу, чтобы не видеть эти новости, не знать, что происходит с судьбами людей, не думать о том, что может случиться с миром в скором времени. Наверное, это звучит так эгоистично. — Думаю, это просто способ абстрагироваться от стресса. Завалить себя проектами и съемками, — дополнил Антон, а затем достал пачку сигарет, вытаскивая одну, тонкую. Арс закатил глаза и усмехнулся, заставив парня смутиться в ответ. — Ты ведь знаешь, я такой же. Мы в этом похожи, — парень обхватил сигарету тонкими костлявыми пальцами, взял в губы, поджег и выдохнул, после чего поднес ее к рукам Арсения. — Держи. Тебе это нужно. — Ты прав. Мы похожи. Только кажется, будто ты проще относишься ко всему, — мужчина закурил, пуская дым в потолок. Антон почувствовал сладкий запах с горькой примесью. Он поднялся, подошел к выключателю и вырубил свет. Дым стал прочнее, а их лица прозрачнее. — Я же комик, как никак. Что со мной будет, если я буду постоянно переживать. Я не микроволновка, чтобы микроволноваться, — Антон прыснул от смеха и уселся обратно на диван. — Пиздец. С твоими каламбурами у меня будет микроинфаркт, — подхватил Арс, отчего они вместе тихо засмеялись. Антон забрал у мужчины сигарету, прижимаясь плечом к его плечу. — Комикам в России нельзя говорить об этом. Вообще всю политику нужно обходить стороной. Так много запретов в творчестве, в выражении своего мнении. Они не оставили нам попыток изменить этот мир. — Ты же не собираешься подаваться в политику, как товарищ Зелебоба, земля ему мемами. Тогда не вижу проблемы. Копать глубоко — это здорово, но так можно вырыть себе могилу. — Ты снова прав. Сегодня у тебя на все готов ответ, да? — Антон с улыбкой кивнул, а затем положил голову на плечо Арсу. Медленно, но верно стал обвивать крепкую мужскую руку своими костлявыми кистями, после чего закрыл глаза. Так гораздо спокойнее. — Держать все в себе становится так сложно, когда ты рядом, — Арс перехватил сигарету, не дав Антону закурить, затянулся, а затем повернулся лицом к парню, выдыхая дым тонкой струей. — На то я и сижу с тобой, здесь. Рядом. — Я рад. Рад, что ты здесь. Без тебя я бы снова погряз в работе, а потом, когда наступят праздники, я бы почувствовал себя… Пустым. Смотреть на те же рожи в телевизоре, пить алкоголь и есть оливье… Осточертело. — Ну, в твоем случае оливье было бы французским. — А в твоем случае алкоголь бы сто процентов был. — Граф. — Алкоголик. — Завали ебало, Арс, — Антон вдохнул сигаретный дым, оставив сигарету в руках мужчины. Ему она была не нужна. — Я тоже тебя люблю, Антош. Весь мир Антона замер в этот момент, а Арсений не сразу осознал, какой посыл несли эти слова для чувственного мальчика. Он опустил голову и посмотрел на смущенное лицо. Его румянец был виден даже во мраке комнаты. Не так он хотел сказать эти слова, но однажды он бы точно их сказал. — Так мне еще в любви не признавались, — Антон попытался отшутиться, но это было сейчас совсем некстати. — Антон. — Что? — А ты меня любишь? — Люблю. Очень сильно. — Тогда отпразднуем новый год у меня, — Арс изрядно приободрился, потушил сигарету и приобнял Антона за плечо. — Без оливье и алкоголя. По-своему. — И без Сережи Матвиенко, — усмехнулся парень, звонко и заливисто, а затем обхватил приобнимавшую его руку своими пальцами. Антон уткнулся макушкой в грудь мужчины, на что Арсений крепко обнял его. — Зато вместе. — Да, вместе. В 2022 году не все складывалось так, как хотел Арсений. Этот год — эксперимент, который явно пошел под откос. Весь год он думал, как сильно ему хотелось забыть эти 365 дней, проснувшись от кошмара, который растает в памяти спустя пару дней, забив голову делами. Этот год был его собственным отражением — страх и тревожность всего мира волной наплыла на него. Но Антон был не такой, потому что был проще. Проще не значило глупее, значило по-другому, так, как никто об этом не думал. И Арсений был рад, что сейчас сидел в этой прокуренной им самим гримерке, разделяя душный кожаный диван с этим человеком. Неопределенность в его жизни пропала. Остались только французское оливье и алкоголь.