Снежно и уютно

Иней неумелыми узорами покрыл стены домов и крепостей. Ветер глухим шëпотом проходил между улицами, развязно врываясь в переулки и щели каменных зданий. Камалия поправляет свой сползающий шарф на Саше, закутывая его по самый нос. Петербург чувствует касание противных ворсинок к своему лицу, но терпит. Настолько рад, что не хочет портить момент. Миша строит рядом, ждёт, когда Камалия перестанет нянчиться и он сможет повезти санки дальше. Этот вечер был особенно сказочным. Снежинки воздушными хлопьями падали на белый ковёр зимы. Они кружились за окнами, словно в нежном танце. Тëмное небо мягко обволакивало эту зимнюю сказку. Петербуржцы выходили на улицы разодетые в меха и шелка, кутались в шинели. Они прогуливались по улочкам, кивали друг другу и улыбались. Петербург в этот вечер особенно сиял. Как и Камалия, которая стала инициатором поздней прогулки, вообще-то запрещенной для Саши в обычное время. Но Миша расстаял под молящим взглядом Камалии и Александра, неохотно накидывая на себя епанчу с шерстяными вставками и золотыми нитями. В стенах дворца холод не чувствовался и Москва очень радовался новым технологиям — наконец-то не в тереме, продуваемым со всех сторон, и без монголов с горящим трутом под боком. Сказка. — Всë, — она берëт с Сашиных колен свои руковички, перед этим поправляя шаль. — Ну что, посмотрим как украсили ёлку? Она подхватывает Мишу под руку, искрясь почти детским азартом. Даже Петербург смотрел на окружающую мишуру спокойнее, весь укутанный и со стороны казалось, что Москва вëз не ребëнка, а замотанную куклу с разукрашенными красными щеками. — Ты сама выбирала украшения, — Миша легко тянет санки за верëвку, заставляя ребëнка прижаться к мягкой спинке. — Но надо же узнать как они на ëлке смотрятся. Ой, Саша… — Камалия довольно огляделась вокруг, ловя дух праздника. — Видел бы ты как мы приветствовали зиму… Мальчик удивлëнно сморгнул, приподнимаясь. Камалия умела заинтересовать мальчика, мимолетными фразами, и что уж утаивать — Саша очень любил проводить с Зилант время, а особенно слушать еë. — Как? — его голос заглушала шаль. Девушка блестнула глазами, отпуская руку мужа, чтобы идти рядом с Сашей. Миша прискорбно вздохнул, чувствуя себя заправской лошадью, но санки из рук не выпустил, прислушиваясь к голосу Казани. — У нас новый год, более приближенный к вашему, называется Нардуган. Он отмечается двадцать пятого декабря, в этот день мы ходим по дворам гостей и соседей, желаем им добра, дарим угощения и радуемся скорому прибытию весны, — девушка задумалась, не зная как правильно объяснить Саше все тонкости еë традиций. Но она явно вскоре сдалась, решив рассказать всë что есть и что помнит. А Питер молчал, внимательно слушая Казань, боясь перебить или сбить с мысли. — О, а ещë для устрашения темных сил носят шубы наизнанку и маски животных. — Как на маскараде? Камалия улыбнулась. — Яхшырак!Главная задача — чтобы тебя не узнали, чтобы счастье принести и злые духи не тронули. И гадали ещё! На будущее, на жениха. Саша чуть приподнялся, а Казань похлопала притихшего мужа по плечу. — Ты гадал когда-нибудь? — Нет конечно, делать мне нечего. — Какой же ты врунишка, — Камалия прищурилась, равняясь с Москвой и приостанавливая, чтобы поймать его взгляд. Тот тоже посмотрел на неë, выгнув густые светлые брови. — По глазам вижу, кояшым. Миша прыснул и отодвинувшись от Камалии. Тëмный мех на еë шубке побелел от обилия снега и слегка намок, из-за чего Москва не удержался и стряхнул снежинки с яркого соболя. — Ой, да ладно тебе, ни разу не подвешивал колечко на волосы? — и словно в подтверждение того, что действительно мог — длина волос позволяла, — потянула за золотую прядь. Тонкое запястье почти сразу перехватили, сморщились. — Не было такого. — А зачем кольцо на волосы подвешивать? — Саша, про которого благополучно забыли, смотрел то на Москву, то на Казань и ощутимо смущался от того, что прерывает диалог. Камалия всплеснула руками, освобождаясь от Мишиной хватки. — Гадание такое есть. Кольцо подвешивают на волос и опускают в стакан с водой. Воды обычно наливают меньше половины, кольцо обязательно не должно касаться еë. А потом можно спрашивать что-нибудь и кольцо отвечает. — Как отвечает? — Саша неожиданно повалился назад, на спинку, — Миша вновь повëл санки. — Ну вот так, повернëтся вправо — да, влево — нет. Петербург удивленно смотрит сначала на Камалию, а потом на Москву, ожидая какого-то комментария. Но Миша комментировать слова Зилант не спешит, осматривается только по сторонам, мажет голубыми глазами по лицам людей, цепляется за насыщенные обряженные лентами и самодельными игрушками зелëные ели, покоящиеся рядом с домами. И сам себе признаться не может — нравится. Есть в этом что-то особенное, что-то неуловимое, но нужное в холодную зиму. — У нас такой праздник называется Святки, суть и празднование в принципе одни и те же. Дети ходят по домам с торгами, собирают сладости и деньги — колядуют, — серебряные глаза, внимательно слушающие Москву, загорелись. — Правда поздно уже об этом вспоминать. По близости загорелись яркие огни, поднялись в небо и разбежались блестящими искрами в стороны. Оглушительные хлопки со всех сторон говорили о том, что они дошли до главного места торжества с возвышающейся пëстрой ëлкой. Гостиный двор буквально горел, маленькие ракеты мерцали, а их стрекот заглушали люди в нарядных одеждах, длинных юбках и шляпах. Ребятня прыгала вокруг огней, катала друг друга на санках и уплетала конфеты, которыми украшали ëлки, подвешивания их на ленты и нитки. — До реформ Петра новый год праздновали в сентябре, но и это было тем же нововведением только уже Иоана 3, — снег проваливался под ногами, прилипал к обуви. На дорогах до сих пор лежали еловые иголки и потерянные разноцветные ленты. Нос щекотал мороз и запах чего-то пряного из пекарен. — Но с самого начала он праздновался в начале марта, когда начиналось преображение природы, кончались холода и открывался сезон полевых работ. — Очень многие праздники строились на основе солнечного календаря, — Камалия мягко провела ладонью по Сашиной голове. Эти минуты радости, настоящего уюта прельщали: когда межбровная складка на Мишином лице разглаживалась и улыбка озаряла его прекрасное лицо, когда Саша без стеснения смеялся и кутался к жене своего учителя и когда Камалия целовала его лоб, легонько касаясь тëмных кудрей. Как отдельный мир, о котором ей настойчиво рассказывали многие годы ханские жëны и матери. Времена поменялись, но что-то до сих пор в голове осталось, жило и процветало. Саша вынурнул из одеяла, чтобы получше рассмотреть пушистое зелëное дерево. Миша остановился напротив, послушно подавая Камалии руку, которую успешно проигнорировали. Вместо этого она подхватила его под локоть, прижалась, положив голову на его плечо. — Как же красиво… — Ты молодец, — он поëжился от холодного ветра с Невы и оценивающим взглядом прошëлся по смуглому лицу с ярким румянцем. — Бу минем тормышымда иң яхшы, кадерлем. — Арыш, — смеëтся, поглядывая на маленькую столицу, неловко принимающую от девочки в изумрудной накидке и в пышной юбке, конфету в шуршащей обëртке. — Беркайчан да, — он коротко оглядывается по сторонам, а после оставляет мимолëтный поцелуй на еë губах. Камалия поражëнно хлопает ресницами, удивлëнная подобной шалостью, заглядывается на голубые алмазы перед собой. Обычно бледные щëки и нос горели от мороза, а вот уши начинали розоветь только сейчас, под цепким взглядом карих глаз, который он, честно признаваясь, выдерживал с трудом. Зилант стянула варежку и положила тëплую ладонь на холодную щëку Москвы, а потом, помедлив, смущëнно запустила холодные пальцы ему в волосы. Миша усмехнулся, довольно прикрывая веки. Его невеста виртуозно играла на контрастах, подобных ожогам: то ударить могла, то, как сейчас, приласкать и снести своей нежность с ног. За спиной послышалась новая волна искр, отдаваясь эхом грома и вздрогнувшими от неожиданности плечами. Казань неохотно отпрянула, оглянувшись на красочные мазки в небе. Москва повернул голову в поисках синей накидки с серебряными нитями и пëстрого платка. — Александр, не хотите пойти к Неве? Покатаетесь. — Я тоже хочу! — Камалия подобно маленькой девочке рванула к берегу, опуская Мишину руку и быстро обернувшись. — Саша, пошли. Санкт-Петербург, заразившись настроем Казани, подхватил верëвку санок, но Москва перехватил его руку. — Давайте я, упадëте ещё. Саша робеет сначала, а потом улыбается вновь, лучезарно и игриво. — Спасибо, Михаил Юрьевич, — он несколько секунд стоит, явно раздумывая, и Москва уже опасается такой задумчивости. Удивление приходит уже тогда, когда маленькие ручки обхватили его торс, прижимаясь щекой к Михаилу. Саша до сих пор боялся сказать лишнего, показаться глупее, чем он есть, и сейчас боялся реакции учителя, но ему было так весело и хорошо, что привычка в такие счастливые моменты вылить их на кого-то, чаще всего, конечно же, на Петра, сама собой показала себя. Москва не шевелился и Александр уже напридумывал себе так много, что стало тревожно, однако сильные руки всë же опустились на его голову, поглаживая поверх щекочущего платка. — За всë спасибо. — Развлекайтесь, Александр, пока возраст позволяет. Петербург в посыл Москвы не углубился — слишком взбудоражен смесью свежего колючего воздуха и детского радостного крика, убегает, едва не падая вперëд, в объятия сугроба. О том, чтобы вскоре пойти домой Миша даже не стал заикаться, не в силах оторвать глаз от светящихся лиц жены и маленького Парадиза.