сломанный

      Зоро думал, что он был готов к этому.       В конце концов, он пират в центре Нового Света. Даже если бы это было не так, его мечта начинается и заканчивается кровопролитием — чужим или собственным. Зоро не раз смотрел в ствол заряженного пистолета и на острие клинка, не дрогнув — он не боится, и он готов. Он готов. Он действительно готов.       Но…       Дверь лазарета распахивается.       Чоппер стоит в дверях. В его тяжелой очковой форме опущенные плечи гораздо более очевидны, и серьёзность ситуации, кажется, давит на него физически. Зоро чувствует, как его сердце сжимается под грудными клетками при виде этого.       Брук — первый, кто обретает голос.       — Как?       Чоппер склоняет голову, избегая смотреть на всех.       — Я не уверен, — говорит он через мгновение слабым голосом. — Я сделал всё, что мог. Следующие два дня будут критическими, и если он не проснется через неделю, я не думаю…       Чоппер замолкает, но Зоро слышит невысказанные слова: «я не думаю, что он когда-нибудь это сделает».       Острая боль обжигает грудь Зоро при этой мысли, и он чуть не задыхается от неё. Он думает о Санджи, лежащем на больничной койке с закрытыми навеки глазами и никогда не просыпающемся, и от этого у Зоро сжимается горло, а во рту становится кисло. Его накама, его равный, его соучастник в преступлении, его возлюбленный…       — Могу я увидеть его, — спрашивает кто-то, и Зоро требуется мгновение, чтобы понять, что голос его собственный.       Чоппер выглядит терзающимся.       — Пока он в основном стабилен, но… — его глаза бросают обеспокоенный взгляд на лазарет, прежде чем вернуться к Зоро. — Я…       Голос Чоппера дрожит, и он выглядит так, как будто он в нескольких слогах от срыва. Зоро внимательно смотрит на него впервые с тех пор, как они нашли Санджи, и замечает сильную бледность доктора, тёмные тени под глазами и вздыбленную шерсть. Приятно, в некотором смысле, что кто-то здесь выглядит так же хреново, как чувствует себя Зоро.       К счастью для Чоппера, ему не нужно принимать решения, поскольку Луффи говорит:       — Ты должен войти, Зоро.       Зоро поворачивается к их капитану. Он не может видеть выражение лица Луффи, поля его соломенной шляпы низко надвинуты.       — Можно?       — Ты хочешь увидеть Санджи, верно? И он прямо здесь, — говорит Луффи, как будто всё так просто. Может быть, так оно и есть. — Я не понимаю, почему ты не должен.       Зоро кивает:       — Спасибо.       — Хорошо, — соглашается Чоппер. Он отходит в сторону, уступая место Зоро. — Просто ничего не трогай, хорошо? Все эти машины существуют, чтобы помочь Санджи восстановиться. Если что-то случится — что угодно — не пытайся исправить это самостоятельно. Я буду прямо за дверью.       — Конечно, — быстро соглашается Зоро. — Нет никого, кому я бы доверил повара больше, чем тебе.       — Это ничуть не делает меня счастливым, ублюдок, — говорит Чоппер, но Зоро видит, как напряжение спадает с его плеч.       На мгновение Зоро вспоминает, как в последний раз видел Санджи — окровавленного, избитого и едва, едва живого — и он изо всех сил старается выбросить этот образ из головы, когда толкает дверь лазарета.       Здесь машины. Их много.       Конечно, он видел их раньше. Одну в рабочей комнате Чоппера. Доктор иногда говорит о них, однажды даже попытался объяснить, для чего они используются, хотя Зоро задремал посреди этого разговора. Но Зоро никогда не видел, чтобы все эти машины использовались одновременно, на одном человеке, кабели и трубки шли в обход друг друга, образуя сложные катушки, и — Санджи, в середине всего этого. Он ожидал, что в комнате будет тихо; в конце концов, никого, кроме него и повара без сознания. Но комната наполнена звуками, низким гулом от аппаратов и постоянным звуковым сигналом, исходящим от того, что он распознает как кардиомонитор. И Санджи…       Даже без сознания мышцы Санджи напряжены от боли. Его дыхание — это набор рваных вздохов, коротких и отчаянных. Иногда вздохи переходили в кашель, достаточно сильный, чтобы вызвать дрожь по всему телу.       Зоро нежно проводит рукой по мокрым от пота волосам Санджи, и Санджи издает огорченный стон от этого жеста.       Зоро садится рядом с кроватью и ждёт.

***

      Повар просыпается на третий день. Это хорошая новость.       Плохая новость — это всё остальное. То, как невидящие глаза Повара стекленеют, прежде чем снова впасть в бессознательное состояние. То, как его жизненные показатели упорно отказываются стабилизироваться. То, как Чоппер листает страницы и страницы с данными о Санджи, его голос дрожит, когда он говорит:       — Я знаю, что сказал два дня, прости, прости.       Зоро не думает, что ему нужны извинения. Определенно не от Чоппера, который явно делает всё возможное. Каждый раз, когда он замечает руки Санджи, он думает, что не ждет извинений от тех, кто сделал это с Поваром.       Кто-то явно связал Санджи за запястья. Что-то достаточно крепкое, чтобы повар не смог просто пробить — вероятно, морской камень. Зоро по-прежнему может видеть слабые отпечатки цепей на коже Санджи, полосы темнеющих синяков вокруг запястий. В какой-то момент Санджи, должно быть, сломал левую руку, борясь с ограничителем, и она заживала под плохим углом, прежде чем Чопперу и Робин удалось переломить и вправить её. Санджи кричал, когда они это сделали — сдавленный, болезненный вой, и, кажется, Зоро слышит его до сих пор, когда закрывает глаза.       Его ноги ничуть не лучше. Похитители, должно быть, знали, что они были его оружием, и поступили с ними соответственно. Все его ноги опухли, покрыты синяками, а у основания обеих ног имеются колотые раны. Чоппер подозревал, что что-то пробило их насквозь; Робин была уверена, что это была попытка вытащить ноги Повара на поверхность, что привело к его истощению.       Ни на его руках, ни на ногах не осталось ногтей. Все они были извлечены.       Зоро до сих пор помнит вкус желчи в горле, когда впервые увидел их.       Теперь раны не видны после того, как Чоппер обработал их, но все они остались в сознании Зоро. Его взгляд снова падает на руки Санджи, и он всё ещё видит, как они были неестественно вывернуты, а сломанная кость прорвала кожу, болезненно выпирая.       Санджи иногда говорит об этом. Как важны его руки для него, как для шеф-повара. Зоро смотрит на забинтованные руки Санджи и понимает, что извинения прошли. Китецу гремит в своих ножнах, зовёт.

***

      — Эти раны на его руках, — говорит ему Робин на пятый день, когда она замечает, что он снова пялится на руки Санджи, — не самое худшее из всего этого.       Зоро недоверчиво смотрит на нее.       — Ты ведь знаешь, как они важны для повара.       — Да, но… — Робин делает паузу, явно тщательно подбирая слова. — Эти раны не убили бы его. Но здесь… — её рука зависает прямо над перевязанной шеей Санджи. — Здесь это могло привести к летальному исходу.       — Я думал, ты сказала, что они не планировали его убивать, — говорит Зоро. Он всё ещё помнит — и не думает, что когда-нибудь сможет забыть, — как Робин бросила один взгляд на Санджи и сразу же распознала следы пыток. Целью было покалечить, а не убить.       — Нет, — соглашается Робин, но все же качает головой. — Но это все равно могло убить его.       — Что это? — спрашивает он, и его голос низкий, почти рычащий. Повязка аккуратно обёрнута вокруг шеи Санджи, и нигде не видно, что под ней. Зоро просто предположил, что это была легкая рана, что-то от случайного попадания в шею. — Что это за рана.       Рука Робин опускается.       — Это ножевое ранение.       Зоро внезапно становится плохо, потому что он знает, к чему это могло привести.       — Они ударили его ножом в шею?       — Это порез, — объясняет Робин и мрачно качает головой. — Это должно было убить его, но кто-то позаботился о том, чтобы этого не произошло.       Зоро думает, что может представить, что сейчас под бинтами — уродливый, рваный шрам на горле Повара. То, как он отражает зазубренный край ножа, когда он прижимается к коже. Он помнит, как Санджи свернулся калачиком, когда они нашли его, руки отчаянно вцепились в его шею, и Зоро задается вопросом, как долго они оставляли его в таком состоянии, истекающего и захлебывающегося собственной кровью, тонущего…       — Зоро, — говорит Робин, и Зоро отрывается от своих мыслей.       Его мечи стучат по бедрам. Когда он смотрит вниз, он обнаруживает, что его правая рука сжимает рукоять, достаточно сильно, что костяшки пальцев начинают белеть.       Робин наблюдает за ним, но ничего не говорит.

***

      Зоро думал, что он был готов к этому.       Но затем Санджи кашляет, голос хриплый и влажный от крови, тело дрожит, когда он пытается снова дышать — и Зоро понимает, что независимо от того, насколько он был готов, он никогда не был готов увидеть, как это случится с Санджи.

***

      Зоро поднимает Китецу. На всякий случай он берет с собой и Шусуй, но он по-прежнему спрятан в ножнах. Он не обнажит его без необходимости.       Он оставляет Вадо позади, прислоняясь к кровати Санджи.       Они только что выяснили, кто это сделал. Фрагмент из останков пиратов Большой Мамы, движимый ничем иным, как местью команде, которая их уничтожила. Они, должно быть, слышали о Соломенных шляпах — о Луффи — но лицом свадьбы был Санджи, и на него они тоже возложили вину.       Зоро не знает, что он собирается делать. Зоро даже не знает, как он собирается найти их на этом острове, не знает, не уплыли ли они уже, но он знает, что у него зуд под кожей, проникающий до костей, громкий, непроходящий гул в ушах.       Луффи находится на палубе, когда он выходит, взгромоздившись на перила. Нами стоит рядом, наблюдая за ними обоими.       — Капитан, — говорит он, и его голос звучит по-чужому даже для него. — Разрешение покинуть судно на один день.       Луффи наклоняет голову, рассматривая его. Его соломенная шляпа съезжает на сторону, и на этот раз Луффи игнорирует её.       — Луффи, — повторяет он.       Луффи скрещивает руки на груди. Он смотрит на Зоро, и Зоро чувствует, что он смотрит на Зоро, деконструируя его.       — Куда ты направляешься? — спрашивает он.       — Мне нужно кое-что сделать.       — Не делай ничего, о чём потом пожалеешь, — говорит Луффи. И затем: — Ты вернёшься?       Зоро думает о Санджи. Он думает о Поваре, которого он знает, об улыбке, растянутой по всему лицу, о том, кто полон такой любви и доброты, что лопается от нее по швам, кто всегда прикроет его спину в драке. Зоро скучает по нему с твердой болью и говорит:       — Да.       Очевидно, этого достаточно для Луффи, потому что он кивает.       — Хорошо.       И это всё разрешение, которое ему нужно. Он наконец-то, наконец-то позволяет себе почувствовать гнев, спрятанный и обёрнутый вокруг боли от ран Санджи. Это как открыть ящик Пандоры — Зоро чувствует, как это распространяется, удушающим грузом ложится в его груди, скачет по грудной клетке, отдаваясь эхом и реверберируя, пока не возвращается с более острыми краями.       Он позволяет тьме овладеть им.       Не зря называют его Демоном Ист Блю.