Любовники

— Мне интересно… — говорит Гэвин, — и замолкает, вдруг чувствуя себя каким-то извращенцем. И пусть он совершенно голый в постели с таким же голым парнем, секс это одно, а… — Что? — Коннор улыбается, хотя в глубине его взгляда Гэвин отчетливо видит настороженность. Опаску. Ну или Гэвину это просто кажется — тоже вполне реальный вариант. — Что? Он лежит на боку, подперев голову рукой, расслабленный и даже игривый, и Гэвин — как всегда — не может устоять перед его улыбкой. Он тянется вперед, захватывая губы Коннора в поцелуе, и несколько секунд они целуются жадно, пылко, потому что целоваться проще, чем говорить, ведь в сексе Гэвина ничего не смущает. Его многое смущает в интимности. Он наваливается, его пальцы путаются в волосах на затылке Коннора, колено Коннора между его бедер, их ноги переплетаются, это точно лучше любых разговоров — вообще любых. И все же Гэвина что-то дергает за язык. Он разрывает поцелуй и пару секунд просто дышит, пытаясь унять слишком быстрое сердцебиение. Они — говорит он себе — еще не настолько близки, они только-только научились говорить друг с другом без сарказма, не срываться на оскорбления и не трахаться так, словно кроме секса их рядом вообще ничего не держит. А потом одеваться и снова делать вид, что они не вместе. Все это слишком сырое, и собственная нежность так часто кажется Гэвину неуместной и глупой, что сейчас его мутит. — Что-то не так? — спрашивает Коннор, и в его голосе появляется тот самый микроскопический оттенок беспокойства, который Гэвин ненавидит. — Я просто хочу посмотреть, — брякает он — и вот, он это сказал. — Посмотреть? — брови Коннора задираются, и вау — похоже, Гэвин смог его удивить. Похоже, Коннор не предсказал этого своими супер восприимчивыми мозгами. Ну или заявление слишком тупое для его супер восприимчивых мозгов. Оно и для скромного Гэвина так себе. — Посмотреть на что? — Хочу посмотреть на тебя, — говорит Гэвин, будто такое уточнение сделает все лучше. Но ни черта, конечно же. Коннор еще пару секунд глядит на него пристально, словно ждет продолжения, потом осторожно произносит: — Хорошо, смотри, — и это не звучит как приглашение. И окей, теперь Гэвин точно смущен. А когда он смущен — поцелуй это лучшее решение. Так что он целует Коннора — снова, — ласкает его губы языком, и то, как Коннор моментально льнет к нему, приоткрывает рот и запрокидывает голову, просто дурманит. Так просто поддаться этому дурману и продолжить с поцелуями. Но Гэвин уже сказал «А», и разве они теперь не любовники? Словечко до сих пор вызывает странное чувство. — Посмотреть на твое тело, — произносит Гэвин, заставляя себя отстраниться, — понять, чем оно отличается. Коннор облизывает губы и хмурится, и теперь — кажется — это он смущен. — От твоего? Я андроид, и… — Дело не в этом, — спешит объяснить Гэвин, — дело… Он запинается, потому что, хоть убей, не может объяснить, в чем же дело. Да, они занимались сексом — и не раз, — но эти торопливые объятия ни разу не давали возможности для вдумчивого изучения. Не потому что Коннор андроид, а потому что он — господи боже — любовник Гэвина. Не так-то просто такое осознать. И их отношения такие хрупкие, такие острые, как битое стекло, которое вроде как и пытаешься обойти, а все равно напарываешься и ногами, и руками. У них есть секс, но нет близости, и они даже не пытаются узнать друг друга получше. — Отличаешься сам по себе, — Гэвин старается сформулировать. — Мне интересно, как у тебя все устроено, — это звучит оскорбительно, и Гэвин прикусывает язык — ласковые слова не его сильная сторона, он может задорно трахаться, и кто же знал, что однажды этого окажется недостаточно? — Мы все время слишком спешим… Он окончательно умолкает и ждет, что Коннор пошлет его на хрен с такими подкатами. Но тот лежит и смотрит, сведя брови на переносице, будто мысли у него в голове бродят не такие уж и приятные, но не такие уж и гадкие. — И если тебе не понравится? — спрашивает он. Гэвин прокручивает вопрос в голове, потому что — что за бред он только что услышал? Он… Коннор считает, что ли, что интерес у Гэвина потребительский, типа осмотреть андроида перед покупкой, или что? Кровь приливает к его щекам, и резкие слова всплывают сами собой, но Гэвин сжимает зубы, чтобы не выпустить ничего подобного. Он, конечно, мудак, но уж точно не такой мудак. — Что мне может не понравиться? — спрашивает он, проводя ладонью по спине Коннора — они хотя бы все еще обнимаются, а значит, до ссоры пока не дошло. Впрочем, когда ссоры мешали им обниматься и много большее? Все его попытки изменить эту токсичную привычку оборачиваются только большим отчуждением. Иногда он любит Коннора, иногда ненавидит, но чаще и то, и другое, и каждая ссора будто отнимает у него год жизни, а ведь жизнь только-только начала обретать ценность. — Отличия, — роняет Коннор и трогает диод. Жест выглядит автоматическим, невольным, хотя у него не бывает невольных жестов. — Механизм. То, что я робот. Гэвин хмурится, не понимая. — Я в курсе, что ты робот, — как он мог бы этого не заметить? Еще у Коннора карие глаза, диод с маленькой царапиной и родинки на щеке, и странно было бы считать Гэвина идиотом, который не видит очевидных деталей. Просто ему хочется изучить поближе, не смотреть украдкой, когда они занимаются любовью слишком быстро или в полумраке, или когда Коннор одевается сразу после секса, или когда он заворачивается в покрывало, чтобы пойти в гостиную играть в приставку в те вечера, которые они — так странно — проводят вместе. Ему хочется иметь право на откровенность, на единство — не только на секс. Возможно, Коннор стесняется его? Звучит, конечно, странно — Коннор не слишком стеснительный. А может, он не хочет подпускать кого-то, и тем более Гэвина, так близко? Но Коннор смотрит таким взглядом, что, кажется, нежелание подпускать тут ни при чем. В этом взгляде недоумение и даже робость. — Я похож на человека, — говорит он, — если не приглядываться. Что? Не приглядываться? До Гэвина вдруг доходит — с силой молотка стучит по голове, и он аж задыхается то ли от возмущения, то ли от стыда. — Ты что же это, считаешь, что я в койке представляю тебя человеком? — это даже звучит неправильно. — Типа закрываю глаза и играю сам с собой в ролевую игру, будто не вижу твоего диода и все такое? Коннор молчит, но во взгляде что-то такое и есть, и он снова касается диода жестом, который Гэвину кажется неосознанным. — Ты никогда не любил андроидов, — наконец произносит он. И, во-первых, Коннор его не столько знает, чтобы говорить про «никогда» с подобной долбаной уверенностью. А во-вторых… во-вторых… — Я никогда не ходил к проституткам, — говорит Гэвин. — Ни разу в жизни не использовал андроида. Я не такой парень. Коннору наверняка есть что возразить, сказать на тему того, какой Гэвин парень — есть немало вещей, которые Гэвин хотел бы повернуть назад, а то и просто стереть. Но их не сотрешь. Коннор, однако, молчит. Думает или просчитывает что-то, и у Гэвина сердце немного замирает от мыслей, куда Коннора заведут эти размышления. — Хорошо, — говорит тот вдруг, словно принял какое-то важное решение, и даже кивает головой, — ладно. И он смотрит на Гэвина в ожидании, пока тот теряется — что делать? С чего начать? Момент внезапно наполняется слишком уж большим количеством значений, и секс кажется лишь прелюдией к основному действу. Но что угодно можно начать с поцелуя, поцелуй делает все лучше, так что Гэвин тянется вперед, прикасаясь к губам Коннора своими губами. Несколько секунд они балансируют в неловкой позе, ну, или Гэвин балансирует, у Коннора уж точно все хорошо с балансом, но потом Коннор перекатывается на спину, Гэвин падает на него, и — черт побери — они могут продолжать прямо так, это уже будет круто. Однако разговор колется у Гэвина в груди, не дает забыться, и интимность, которую ему готов позволить Коннор, значит слишком много, чтобы так легко отбросить ее ради секса. Он заставляет себя разорвать поцелуй, замереть — Коннор под ним, так близко, что их носы соприкасаются, и его глаза с такого ракурса кажутся светлее, в них больше оттенков. Они так сложно сделаны, думает Гэвин, кто-то создавал все эти оттенки, думая об их красоте. Что ж, этот кто-то не ошибался. Гэвин, наверное, в жизни не видел ничего красивее. Облизнув губы, он снова целует Коннора — на этот раз коротко, просто чтобы почувствовать его: тепло его губ, его зубы, его язык. Он никогда особо не задумывался, насколько все это действительно похоже на человека — те мужчины и женщины, с которыми он спал, тоже между собой были разными, а не какой-то общей массой «человек». Коннор теплый, и его кожа мягкая и бархатистая на ощупь, как настоящая кожа, и Гэвин трогает его губы пальцами, стараясь запомнить ощущение. Они влажные от поцелуев, хотя не темнее обычного, не распухают, и Коннор приоткрывает их под напором, позволяя Гэвину коснуться зубов. — Покажи, — просит тот. Язык Коннора слегка поблескивает — не от влаги, его поверхность кажется странной, словно немного металлической. Гэвин знает — на ней полно датчиков для работы, и еще он знает — это самое чувствительное место в теле Коннора. Он нажимает пальцами на кончик, и ресницы Коннора вздрагивают, рот открывается шире. Можно продолжить эту игру, довести Коннора до оргазма, правда, на этом изучение закончится — а Гэвин не готов закончить. Пока, по крайней мере. Он прижимается ко рту Коннора губами, целуя глубоко, лаская его язык своим — и тут же отрывается. Его пальцы следуют дальше. Диод кажется чуть-чуть выпуклым под прикосновением: Гэвин не может определить, такой же он температуры, как все остальное лицо, или прохладнее. Сейчас он спокойный голубой, едва заметный при свете лампы, то замирает, то вращается быстрее — но когда он желтый или даже красный, на ощупь он кажется раскаленным. — Он нагревается? — спрашивает Гэвин. Этот вопрос его никогда не интересовал, и вдруг интересует. Коннор поднимает руку, касаясь запястья Гэвина — будто хочет оттолкнуть, и в его глазах Гэвину видится напряжение, так что он убирает пальцы от диода подальше. Коннор не любит слишком пристальное внимание к нему, хотя и не возражает обычно против прикосновений. Сегодня он будто более уязвимый, и Гэвину не хочется этим злоупотреблять. — Если только на доли градуса, — говорит Коннор, — а по субъективным ощущениям да. Звучит точно как мигрень, и Гэвин сочувственно хмыкает — мигрень отстой. — Ты можешь?.. — спрашивает он и надеется, что Коннор без слов поймет, о чем он — просить такое вслух кажется неправильным, словно Гэвин фетишист. Наверное, у него и правда слишком много стереотипов в голове, что бы он ни говорил Коннору. Но Коннор — конечно же — умеет читать мысли, так что едва заметно кивает. Скин сползает с его виска вокруг диода, блестящая волна переходит на щеку, челюсть, половина лица будто бы «раздевается», и Гэвин не может держать руки при себе. Он уже трогал голый каркас, и не раз, но сейчас все ощущается по-особенному. Пластик не гладкий под прикосновениями, он немного шероховатый и тоже похож на кожу. Он слегка прогибается под нажимом — на ощупь Коннор почти не отличается от человека. В детстве Гэвин представлял, что андроиды будут твердыми. Там, где лицо заканчивается, проходит граница цвета: подбородок и шея у Коннора черные. Погруженный в созерцание, Гэвин только сейчас замечает, с какой тревогой Коннор смотрит на него. Будто бы ждет комментариев — и не самых приятных при этом. — Ты такой красивый, — вырывается у Гэвина, и вот теперь он точно похож на фетишиста, — я это говорю не потому, что дрочу на андроидов! Нет, он определенно не добавляет себе очков, но губы Коннора вздрагивают в улыбке, пока скин возвращается на его лицо. — Надеюсь, хотя бы не на всех подряд, — говорит он. Гэвин прижимает два пальца ко лбу. — Честное скаутское! Не удержавшись, он снова целует Коннора — и снова заставляет себя оторваться, и с каждым разом это все сложнее. В шее у Коннора проходят «кровеносные» сосуды — тириумные трубки, хотя и глубже, чем у людей. Гэвин знает (ему сказали), что задушить андроида не получится, если не повредить трубки очень сильно, и все же прижимая пальцы к ямке между ключицами, он чувствует пульсацию. Когда Коннор снимает скин, в глубине Гэвин видит слабое свечение: сердце слишком близко. Здесь начинается самая уязвимая часть Коннора, и Гэвин хотел бы сказать, что его не задевает настороженность у того в глазах — но это было бы ложью. — Не переживай, я сдержу свои кровожадные порывы, — пытается пошутить он, и — хотя выходит несмешно — Коннор все равно улыбается. — Ты уж постарайся, Рид, — говорит он. Соски у Коннора такие же, как у человека, — даже под скином. Они мягкие, но не слишком, напрягаются под ласками: если рассматривать очень внимательно, то при сильном волнении естественный коричневый цвет приобретает голубоватый оттенок, правда, Гэвин не уверен, что это не плод его воображения. Гэвин не удерживается и проводит языком, прикусывает, посасывает, добиваясь возбуждения, и пальцы Коннора, сжимающие волосы у него на затылке, сигнализируют, что это не просто декоративная реакция. — Ты хотел смотреть, а не трахать, — шепчет Коннор, его ладонь обхватывает щеку Гэвина, то ли отталкивая, то ли лаская. — Одно другому не мешает, — хмыкает Гэвин, — а что, ты уже размяк? Ему хочется, чтобы Коннор размяк только от поцелуев, и тот прикусывает губу в ответ. — Мечтать не вредно, Рид… Там, где сходятся ребра, под насосом проглядывает кольцо регулятора: оно едва заметно, но биение сердца заставляет его то светиться чуть ярче, то совсем затухать. Когда Коннор слишком теряет контроль, оно может вспыхнуть светом, но сейчас он спокоен. Настороже. — Можно? — спрашивает Гэвин, ощущая себя вдруг до неловкости деликатным. Обычно их секс слишком порывист, чтобы разговаривать и договариваться, и если Гэвин делает что-то не то, Коннор скорее оттолкнет или скажет пару едких слов, чем будет просить. Сам Гэвин не слишком любит оговаривать условия на берегу. Не исключено, что в этом и кроется проблема. Не исключено, что пора уже двигаться дальше. Коннор нажимает большим пальцем ему на губу, касается зубов, он будто раздумывает, позволить ли Гэвину нечто куда более глубокое, чем засунуть в него член или язык. Гэвин облизывает его палец — просто не может удержаться. — Можно, — говорит Коннор вслух. Если бы Гэвин не знал точно, что самое чувствительное место — рот, то точно считал бы, что Коннор сходит с ума, если трогать его грудь. Он застывает в напряжении, когда Гэвин прижимает язык к каркасу над самым кольцом, стонет и выгибается, и Гэвин осторожно ведет языком ниже, по кругу. Он не трогает само кольцо, вряд ли Коннор позволит ему что-то по-настоящему опасное (вряд ли сам он захочет сделать что-то опасное), — но доверие кружит голову. — Кто-то придумывает, как андроид будет выглядеть? — спрашивает он и прижимает приоткрытый рот к животу прямо под кольцом, касается скина языком. Все эти казалось бы мелочи — родинки и «неровности» кожи, цвет сосков, то, как изогнуты губы Коннора… Гэвин читал, что андроидов решили не делать слишком уж привлекательными, чтобы не вызывать у людей комплексы, но с Коннором точно что-то пошло не так. Гэвин не припомнит, чтобы видел когда-то настолько красивых андроидов, однако он и людей таких не помнит. — Дизайнеры отдела разработки, — говорит Коннор, голос звучит немного отстраненно, и Гэвин вскидывает взгляд. — Иногда это просто концепт арт, а для готовой модели внешность компилируют из базы готовых деталей. Иногда дорогих андроидов делают на основе настоящих людей. Лицо у Коннора — словно они на работе. — Нет никаких настоящих людей, Коннор, — говорит Гэвин и поражается, насколько жесткий у него тон. — Меня тоже не боженька изготовил, а ДНК, и если бы я выбирал, то попросил рыжие волосы. — Зачем? — Коннор моргает, ага, он удивлен, и окей, на самом деле Гэвин попросил бы рост повыше, но теперь он заставляет себя улыбнуться. Все эти разговоры про настоящих людей, про его нелюбовь к андроидам и то, как надо трахаться под одеялом, закрыв глаза и представляя, что член, которым тебя имеют, состоит из мяса, — все это чертовски нездорово. Он знает, что у Коннора много странных идей, и что их прежние отношения догоняют порой неожиданно и болезненно, что Коннор — скорее всего — совсем не верит в его искренность, считая, что влечение Гэвина как минимум наполовину состоит из попыток что-то доказать. Наверное, он не так уж и не прав — Коннор, — или был раньше, потому что сейчас это точно не так. Гэвин хочет, чтобы перемены были видны не только ему, чтобы они не оставались только в его воображении. Он хочет, чтобы не только он смотрел на Коннора, а чтобы Коннор наконец-то посмотрел на него и понял, что с прошлым пора кончать. — Низачем, просто хочется, — говорит он. Бедра Коннора под его ладонями горячие и гладкие — эти гипотетические «дизайнеры» (знает он этого дизайнера) не сделали Коннору волос на теле, и это одновременно заводит и немного причудливо. От прикосновений скин расползается, обнажая матовый темный каркас, чтобы тут же наползти вновь, и Гэвин успевает прижать губы прямо к стыку пластин на внутренней стороне. — А у меня, — говорит Коннор слишком уж проницательно, эта проницательность всегда пугает Гэвина, — ты бы хотел другой цвет волос? Другой цвет волос, другой цвет глаз, волосы на теле — вот, что Гэвин слышит. Что-то по его вкусам, выбираемая опция. Коннор намекал, что может вытащить диод, если он мешает Гэвину, и какого хера они снова возвращаются к этому разговору? — А тебя потянуло на эксперименты с внешностью? — спрашивает он вместо ответа, — у андроидов бывает подростковый бунт? Образ Коннора с зелеными волосами, серьгой в брови и в драной футболке слишком хорош, чтобы сразу от него избавляться. Пусть Коннор выглядит — и ведет себя — слишком взрослым для любого подросткового бунта, Гэвин и правда хотел бы посмотреть на что-то такое, поиграть. Но не тогда, когда внешность Коннора все еще болезненный вопрос. Тот вздрагивает, когда Гэвин целует его бедро, закидывая одну ногу себе на плечо. Он так открыт — и все же Гэвин по-прежнему не чувствует откровенности. — Нет, — говорит Коннор и облизывает губы, — нет. Этот цвет выглядит оптимально. — Тогда я бы не хотел. И Гэвин улыбается, хотя внутри тает такое неприятненькое кислое чувство, которое он тут же пытается окончательно изгнать, снова прижимая губы к скину. Коннор изгибается под напором, его пальцы на плече Гэвина сжимаются. Он возбужден, и Гэвин берет его член в руку — осторожно, без грубости. Его так приятно держать, что у Гэвина пересыхает во рту: хочется потрогать не только пальцами. У Коннора прекрасный член, ровный и гладкий, и все эти мысли о дизайнерах отдают все той же кислотой, так что Гэвин старательно не думает их. Не думать сейчас довольно легко. — Как это происходит? — спрашивает он, касаясь головки губами, охая, когда Коннор дергается ему навстречу. У него самого стоит, как камень, и любое движение вгоняет его в пот, а пульс грозится выскочить из ушей. — Ты же это контролируешь? Как ты это чувствуешь? Он читал про то, как возбуждение работает у андроидов, даже смотрел ролики (в чем ни за что не признается, потому что это ужасные ролики типа «как поменять картридж в кофеварке», и тягостное впечатление до сих пор не оставляет его мысли), и там с бездушной педантичностью показана инженерия процесса. Но технологические детали не дают ответов на главные вопросы: что Коннор чувствует? Что он во всем этом находит, что он находит в Гэвине? И пусть андроиды заявляют, что получают от секса кайф, Гэвина все еще мучают сомнения: хочет ли Коннор его по-настоящему или просто выполняет программу по каким-то своим, скрытым от Гэвина причинам? Их отношения порой такие болезненные, что Гэвин ощущает и телом, и разумом — от секса с ним Коннор ищет не только и не столько удовольствия и близости, а чего-то очень странного, непонятного Гэвину. Но сейчас Коннор стонет, и не похоже, чтобы сейчас он многое контролировал, а уж тем более выполнял ненужную ему самому программу: его глаза кажутся слишком темными, одурманенными, рот приоткрыт так, будто ему жарко. — Только пока система в норме, — выдыхает он, толкаясь Гэвину в рот, их взгляды не отрываются друг от друга, и это не первый минет между ними, но сейчас все кажется каким-то слишком острым, почти непристойным. — Если стресс слишком велик, то не могу контролировать… Гэвин заставляет себя выпустить его член изо рта. Наверное, его стресс тоже слишком велик, тяжесть между ног давит, мышцы живота как камень, а яйца готовы треснуть напополам. — Устройство более-менее стандартное, — продолжает Коннор низким, прерывающимся голосом, пока Гэвин надавливает пальцем на плотно сомкнутое отверстие. Это что-то вроде силикона, но ощущения настоящей кожи заставляют голову Гэвина кружиться — его ягодицы сжимаются, так ярко он ощущает, будто уже вошел. — Никаких дополнительных режимов или органов… Он резко умолкает, когда палец Гэвина протискивается внутрь, искусственные мышцы сокращаются, а вместе с ними у Гэвина в голове все сокращается. Все сложнее сохранять трезвость мыслей, когда между ними такое происходит, но и быстренько заканчивать все сексом сейчас неправильно, это словно подвесить разговор в воздухе, так и не сказав самое важное. Если бы Гэвин еще мог сформулировать самое важное. Сейчас ему снова не хватает слов — как часто он только портил все, скатываясь в оскорбления и пренебрежительные шутки? Как объяснить, что Гэвин не пытается увидеть на месте Коннора человека, поэтому не боится отличий? И в то же время не дрочит на своеобразный кинк, поэтому сходство тоже его не отталкивает? Что дело вообще не в том, что у Коннора внутри… Именно в этот момент член Гэвина входит внутрь, потому что — проклятье — он совсем перестает себя контролировать, и ладно, ладно, насчет «дело не в том, что внутри» он погорячился, потому что ощущения просто сносят крышу… Коннор стонет, вскидывая бедра, его пальцы сжимают простыню, глаза закрываются, ему явно нравится то, что Гэвин делает, и соблазн закруглиться уже со всеми обсуждениями снова накрывает с головой. — Устройство что надо, — выдавливает Гэвин — чистую правду, между прочим, но каким-то совершенно фантастическим образом умудряется взять себя в руки и тянется вверх, пока их губы не сталкиваются в поцелуе. Повезло, что Коннор такой гибкий, успевает подумать он, прежде чем мысли затуманиваются — сложно рассуждать ясно, когда с твоим членом происходят такие вещи. Разорвав поцелуй, Гэвин вталкивает пальцы Коннору в рот, нажимает на основание языка: ему непросто опираться только на одну руку в такой неустойчивой позе, но оно того стоит — Коннор выгибается, на лице чистый экстаз, и он стискивает Гэвина так сильно, что тот едва не теряет сознание. — Так? — выдавливает Гэвин, нажимая сильнее, — тебе нравится, Кон? Коннор пытается кивнуть — Гэвин чувствует движение, — но застывает, его диод гаснет, глаза широко открываются, глядя в потолок. Только тогда Гэвин позволяет себе отпустить контроль. Холодный воздух в спальне приводит его в чувство, и Коннор по-прежнему притиснут к нему, не пытаясь отстраниться. Они очень близко, ближе, чем бывают обычно после секса, и дело совсем не в положении их тел. Гэвин поднимает руку, прижимает большой палец к мигающему диоду: сейчас тот снова кажется горячим, и вспоминаются слова о субъективном жаре. Сразу хочется успокоить его, заставить поголубеть. Коннор хмурит брови, но не отстраняется — он кажется расслабленным, словно уже не таким настороженным, как прежде. Может, Гэвин все же смог сказать что-нибудь дельное. — Ну что, ты рассмотрел все, что хотел? — спрашивает Коннор будто бы легкомысленно, — хочешь сравнить с инструкцией? Нет, Гэвин не хочет сравнить с инструкцией. — Если только там будут эротические картинки, — говорит он, — нарисуешь специально для меня, детка? И он двигает бровями, потому что чем черт не шутит — Коннор может и расстараться, чтобы подразнить Гэвина, а сделать что-нибудь с этой чертовой инструкцией давно пора. Гэвин жалеет, что вообще знает о ее существовании. — К тому же, пока я рассмотрел только спереди, — с притворным сожалением говорит он, — а ведь сзади наверняка тоже полно всего интересного. Он прикалывается, но изо всех сил старается удержать тон серьезным, а взгляд искренним, и Коннор смотрит в ответ полными скепсиса глазами. — Сзади? — Ага, сзади, — кивает Гэвин. — Какая-нибудь бородавка под коленкой или пятно на каркасе. Источник чудовищных комплексов наверняка, Кон. У красавчиков обязаны быть комплексы. Секундное молчание начинает давить на нервы, но потом до Коннора доходит, что Гэвин шутит, и он начинает смеяться. Не улыбаться саркастически или с редкой, тщательно скрываемой робостью, не задирать брови в этой своей снисходительно-издевательской манере, а смеяться, и от этого смеха в груди Гэвина трескается что-то холодное и жесткое, болезненное, и дышать становится капельку легче. Они никогда не смеялись в постели, не шутили, не подкалывали друг друга без намерения побольнее уколоть. Это что-то новое, и даже если оно немного пугает — радует оно гораздо сильнее. — Ты будешь разочарован, — заявляет Коннор, перекатываясь на живот, приподнимаясь на локтях и кидая на Гэвина торжествующий взгляд, — давай-ка, ищи источник чудовищных комплексов, Рид. Гэвин ухмыляется. Может, там и сложно найти хоть какое-то несовершенство, но он — в конце концов — опытный полицейский. Что-нибудь интересное он наверняка найдет.