Носи с удовольствием

Это как неудачно прикуренная у заправки сигарета. Как пьяный мозг, который может думать только о том, как ему холодно, пока выворачивает все ручки на газовой плите до упора. Когда город переходит определённый порог в своей жизни, чувство страха атрофируется и перестаёт выедать мозг: ты знаешь, что переживёшь или думаешь, что переживёшь. Иногда это не работает, но не в случае Руслана.   Но это не значит, что криповых подгонов из прошлого больше не будет. Когда Руслан был маленьким, он боялся тайги до судорог в ногах.   Поэтому когда лесные массивы тают под жадными ладонями пожаров, Руслану больно в буквальном смысле. Это факт, лежащий на поверхности и известный всем. И если кто-то скажет, что несмотря на вскипающий в лёгких жидкий металл, призрак ребёнка внутри него успокаивается с каждым сгоревшим гектаром, Руслан ответит, что это бред.   Это будет ложью. Это будет ложью, потому что правда настолько нелицеприятна, что ему самому от неё не по себе.           Когда Коля только рос, у Руслана за спиной уже были кое-какие дорожки, выложенные жёлтым кирпичем и кое-какие проблемы. Он уже научился их решать, и он уже научился держаться на плаву.   Сибирь сначала кормит Колю безобидными подначиваниями и взглядами с кроткими смешинками – чуть свысока, но не зло, а скорее утомлённо. Такой маленький ручной городок, тянется ладонями и всё не может ухватиться за воображаемую юбку. Меняется жизнь – меняются и взгляды, ничего неестественного в этом нет. В гашеной зависти и чувстве собственной нереализованности тоже как будто ничего такого – было и было. Просто однажды кто-то оттаял, а кто-то, как Руслан, опять свернул не туда.   Сейчас уже впору говорить, что он насовсем изменился, но кое-чьи тёплые синие глаза соврать не дадут. Руслан всё ещё может заглушить их уколы полуправдой.   Это просто. Простые вещи становятся сложными, когда Руслан учится понимать, что винить в своих бедах ребёнка – глупо и жалко. Остатки этой злости, возможно, и сейчас томятся где-то на полке. И она такая, что с неё можно не сдувать пыль; такая, что за неё стоит себя ненавидеть.   Коля вовсе не бескостный теперь. Столько лет не чувствовать себя в безопасности даже на своей стороне баррикад – утомительно, но если бы совсем не умел отказывать, защищать себя и держать планку, не занимал бы своё место: было время, чтобы научиться это уважать. Уёбок из века двадцатого ещё мог бы гордиться тем, что приложил руку к созданию этой железной стены, но Руслану из двадцать первого гордиться здесь нечем – ему просто тошно и мерзко. Настолько, что, кажется, хуже быть не может.   Коля перестаёт держать осанку, когда они остаются одни после собрания округа, и расслабленная линия его плеч говорит, что возможно всё.   Если бы его интересовало мнение Руслана, то он бы с радостью объяснил на живом примере, какие эмоции нормальны и оправданы, а какие – неблагодарная, вымораживающая хуйня. Повесил бы снимок поперечного разреза в вестибюле офиса и судился бы за то, чтобы запретить называть это уёбище по имени.   Руслан заканчивает собирать свои вещи, медленно обходит чужое кресло и заглядывает в окно. Ватные облака летают где-то совсем высоко. Когда он выйдет из здания, его встретит постный, не отошедший от февральских метелей мартовский воздух. Взгляд цепляется за крыши домов, с такой высоты больше похожих на модельки из папье-маше; жалко только, что ветер их не выгладит. Руслан смотрит на вечерние огни и ёжится.   – Погода завтра будет хорошая.   Смешок за спиной тихий и плавный. Кожа на кресле скрипит еле слышно, не прислушаешься – не заметишь.   – О боже.   – Что ещё?   Коля вяло заканчивает собирать листы в аккуратную стопку и гладит пальцами зачем-то дипломат, прежде чем отвечает:   – Извини. Просто никогда бы не подумал, что из всех именно ты вдруг заговоришь о погоде.   – Ну я не могу позволить всяким дурачкам вроде тебя думать, что я предсказуемый, так?   Руслан добивается несерьёзного закатывания глаз и приглушённого цока.   – Конечно нет.   Коленька из двадцать первого, как бы это дико не звучало – его друг, потому что больше не заглядывает в рот, перешагнув эту ступень как-то незаметно для обоих, не идеализирует его образ и стоит на равных. Это на самом деле впечатляющий личностный рост. Руслан молчит, собирая себя обратно в человека. Даёт несколько секунд форы и спрашивает:   – Ты в порядке?   Эти высокоморальные заскоки пошли у него от Дугара. Такая унылая техника безопасности для спасателей-чайников: прижечь термический ожог на пальцах пресным и скучным «ты в порядке?».   Ты в порядке? Да охуенно вообще-то, как и всегда.   Было страшно? Нет, страшно не было, ему ведь нечего бояться – Дугар в слезливой юности утешал, что ночью у его ненавистной тайги нет ни глаз, ни рук. Только Руслан знает, что они были. Со стороны кажется, что Коля не услышал вопрос. Его лицо под конец дня становится таким выжатым и загруженным, это зрелище выглядит одновременно и трогательно, и горько. Он коротко моргает и смотрит так, что Руслан вспоминает, почему верил Дугару, когда он говорил, что ночью эта тварь слепнет. Верил, как верят в данность; как верят в боль; как если бы обмануть себя по-настоящему мог только он.   – Ты о чём?   – Ты сегодня был таким напряжённым. И сосредоточенным, но не так, как обычно.   Коля молчит и вперяет пустой взгляд в поверхность стола. Способности к поддержке у Руслана всегда вызывают сомнение, но он старается помочь. Поэтому, когда покатые плечи неосознанно напрягаются, он позволяет себе осторожно коснуться чужого локтя.   – Не волнуйся, я уверен, остальные не заметили.   Коля замирает над столом и опять гладит края дипломата коротким нервным жестом. Это осталось бы незамеченным, если бы Руслан не научился замечать в нём всё.   – Я просто немного устал. В последнее время всё, – прерывается на то, чтобы заправить мешающую прядь за ухо, – так тяжело даётся.   Ладно, это больше, чем ничего. С этим уже можно работать.   И это в самом деле так, он знает.   Таких тяжёлых дней теперь будет много. Ни в одном из них нельзя будет наскрести и ложки смысла, но их жизни ведь ткутся из этих бесконечных перемолотых вечеров. Даже Коля это уже понял. Тишина заполняет уши незаметно, пока уставший голос не решается её разорвать.   – Финансирование одного из наших многообещающих проектов было приостановлено. Михаил Юрьевич на прошлом собрании сказал –   – Знаешь, Михаил Юрьевич сейчас наверняка ловит бешеные трипы, пока катит нас всех в пизду. Я уверен, ему сейчас не до финансирования твоих проектов. Надеюсь ты понимаешь, что это не значит, что ты сделал что-то неправильно.   Руслан наблюдает за тем, как чужая голова плавно опускается вниз, как белые нити незаметно путаются в русых: так кое-кто прячет лицо. Это правильно, потому что смотреть на него сейчас невозможно.   Коля уже давно не маленький, но эта знакомая потерянность за секунду возвращает в те непростые времена и делает очертания предметов нечёткими. Лёгкие немного печёт.   Он похож на золотистого ретривера – вылавливает следы убитой нежности в любом прикосновении, как будто хочет уткнуться носом в каждую червоточину. Когда Руслан был совсем маленьким, взрослые говорили, что собаки – самые лучшие товарищи. Однажды ему пришлось даже убегать от целой своры в голом заснеженном поле; это было самое настоящее приключение, волнительное и стоящее того, чтобы приврать потом немного и хвастаться перед Дугаром, что не струсил. Он проревел тогда весь вечер.   А теперь приходится иметь дело с неровной карминной пылью на чужих бледных скулах.    – Да, я понимаю... Спасибо.   И пытаться удержать себя в руках и в сейчас, в сегодня, в моменте из счастливой мечты, когда это не должно казаться таким сложным, когда это ещё остаётся выполнимым.   Их косые тени на стене, круглые огоньки под окном и игрушечные дома, лёгкие, как модельки. Мягко редеющий топот за дверью и что-то знакомо горящее внутри. Чёрная кожа на кресле, натянутая как положено, не поцарапанная нигде, идеально чистая. Колины заметки от руки на верхушке стопки. Они несложные, их можно прочесть. Руслан может прочесть их прямо сейчас.   Это выполнимо.   Он тянет вниз воротник на своей кофте, перекатывает ткань под пальцами, постукивает ими, хватаясь за этот бесшумный ритм, но всё равно продолжает:   – Ты всё делаешь правильно.   И даже почти не наступает себе на горло.   Он не знает, чем ответить на этот густо-синий взгляд из-под ресниц.   Лица сменяются, перетекают через года и века – как робкий снежный пушок сквозь пальцы – и все они разные, но глаза повторяются. Расщепить их тепло и приколоть на булавку, как бабочку – дело несложное. Досада, разочарование, гнев, непонимание, безразличие. И иногда ещё что-то слепое и надсадное.   Руслану кажется, что мальчишки и девчонки из семнадцатого века смотрели на него так же. Дугар говорил, что это потому, что на него даже тогда невозможно было смотреть по-другому. Что таким уж он был всегда – душой компании, весёлым и падким на ласку, заносчивым немного, но даже это было частью его обаяния. Руслан не помнит, каким он был. Коля долго молчит, прежде чем вновь что-то сказать уже не таким порожним голосом. Руслан не может ничего разобрать, только безотчётно кивает, а когда делает шаг к выходу, перед глазами мелькают точки. В голове стреляет запоздалая мысль, что, кажется, он не дышал всё это время.   Но если Коле станет немного легче, то оно, наверное, того стоит. Руслан старается вдыхать как можно тише и в такт шагам, так и не уловив момента, когда чужой монолог прерывается.   Они выходят из кабинета в тишине.         Руслан догадывается об этом рано, но не достаточно, чтобы проигнорировать.   Он хорошо знаком с распорядком дня Дугара: как правило, он начинается со среднего рафа с кленовым сиропом и заканчивается либо с виски, либо с виски с колой в зависимости от его настроения. Обычный день Дугара включает в себя сеанс бодрящей тревоги при проверке курса биткоина, очень много кофеина и стойкое игнорирование запылившегося коврика для йоги. И, ну, иногда между дел он разнимает Руслана с Колей.   Руслан знает, что Дугар видит в нем вместо энергетического вампира с впечатляющим послужным списком печальный образец мальчика для битья, которому нужно помочь. И который способен учиться на своих ошибках и оказывать помощь другим.   – Он не совсем человек, но ты знаешь, что происходит с теми, кто на целые дни запирается в своих железных пузырях комфорта?   И он как всегда выцеживает правду из воздуха. Иногда его проницательность отталкивает.   Дугар прав, конечно, как и всегда. Хотя Колину железобетонную оболочку уже даже пузырём не назвать: насколько ему известно, у пузыря внутри нет острых углов. – Депрессия? Странные попытки в самоанализ? Или может всё будет более тривиально и он просто не вывезет собственную духоту. Так или иначе, он придёт в себя со временем.   У Дугара лицо ровное, как свежевыстланный асфальт и ни одного намёка на раздражение. В такие моменты они перестают слышать друг друга.   Память снова подкидывает заебавшие воспоминания о других моментах из их жизней. Когда Руслан кружился под хлопьями снега, как заведённая юла, а потом валялся в сугробе, молясь, чтобы его не стошнило. Когда Дугару, кажется, впервые понравилась девочка. Когда он находил Руслана ночью в таёжной глуши, сидящего на пеньке, пока все остальные сходили с ума от волнения. Когда добрый и маленький Коля не напоминал ему знакомый от листика до листика, но такой пугающий, такой тихий и чужой в ночной слепоте лес. – И ты знаешь, что тебя он впустит. Он тебе не откажет. Мне может, а тебе – нет. Пальцы в карманах отстукивают неровную дробь. У Руслана тремор и оседающий на языке липкий страх – он не хочет, чтобы его впускали, но Дугар его не слышит. Когда Дугар перестаёт его слышать, для Руслана это значит, что его не слышит никто.       Он догадывается об этом рано, но не достаточно, чтобы можно было пресечь на корню. Доверие Коли не выстраивается по новой за один день, доверие Руслана – тем более, но они все равно сделали это. С болью, взаимными обидами и недомолвками. Глаза, немного прикрытые под тяжестью чувств, полутона румянцев, молчание между строк, разделённое на два: в этих чувствах Коле может быть хорошо только наполовину. Мальчик рос и образ Руслана из безобидного превращался в почти чудовищный, и он знает, что в глубине души Коля не раз в нем разочаровывался – он просто не мог обойти этот этап стороной. И вот они здесь. Доверие Руслана – не то, чего можно дождаться за пару десятилетий, но оно не настолько эфемерное, чтобы испариться из-за каких-то чувств, которые Коля думает, что испытывает к нему.   Для такого умного и дальновидного мальчика это всё удивительно глупо, но оно есть. И с этим приходится мириться.   Руслан видит это в его глазах, когда хочется отвернуться. Видит в том, как чужие руки несмело тянутся вперёд и останавливаются почти сразу, как будто цепями скованные. И в том, как они потом безвольно опускаются по бокам. Можно отвести их от себя силой, и на какое-то мгновение хочется потакать этой слабости, но он пересиливает себя. Выпустит пар потом на ком-нибудь другом. Кто-нибудь обязательно попадётся под руку: кто-нибудь из тех, кому можно причинить боль.   Эта его мантра не идеальна и временами сбоит. Например, когда не получается не заметить чужие короткие взгляды, под которыми так осязаемо горят руки, плечи или что угодно ещё. Руслан от корки до корки неправильный, и поздно эту неправильность перепрошивать. Подпускать к себе аморфное безличное тело не сложно, даже освежающе в какой-то степени. Сложно становится, когда за телом стоит человек, а за неопознанной маской – знакомое лицо, доверенное лицо, и никакие разумные доводы не позволяют унять отголоски этой животной паники. Коля ни в чем не виноват – эти слова крутятся в голове заезженной пластинкой. Коля никогда не делал ему ничего плохого и никогда не сделает. Коля ни в чем не виноват и он не заслуживает того, чтобы срываться на нём. Он думает о том, как, вероятно, в какой-то момент жизни случайно пережал себе не тот провод в мозгу в пьяном угаре, раз взвалил на себя идею заботы об этом маленьком синеглазом чудовище.   Ошибки – это обычное дело для юности, даже если для них она – понятие очень размытое. Руслан станет вот такой же ошибкой и для Коли, и всё, что ему останется – перерасти эти чувства, как он перерастал зарубок за зарубком на старой деревянной стене давно снесённого дома. Коля пережуёт его, выплюнет, а потом продолжит жить свою жизнь, и да, иногда она будет ощущаться, как адский званый ужин в стиле советского шика в компании недожаренных чертей-статистов – но ведь и он будет не один. Это Руслан тогда оставался один в этой пронизанной ледяными иглами ночной тишине на целые часы или, может, дни – уже точно не вспомнить.       – Ты же не игнорируешь шлемы? Ещё немного и станет даже интересно, какие вопросы последуют за этими, когда в нём разочаруются в самый крайний раз.   Весь этот разговор должен быть какой-то затянувшейся шуткой. Смешная часть состоит в том, что ни одна параллельная реальность ещё не придумала исход, в котором ему бы помог шлем.   Самые чёрные мысли не роняются вслух, но Коля всё равно замечает что-то и подбирается весь, как напуганная лань. Перманентное раздражение на себя начинает приливать к голове новыми горячими волнами.   Коля не глупый мальчик и привык докапываться до сути. Вот и сейчас осторожными шажками дошёл туда, куда не надо было. Стоит теперь натянутый, как тетива и ломает руки в невысказанной тревоге – сам виноват. И эта тревога удушает. Вокруг становится как-то особенно пусто, как будто из города взяли и выкачали весь воздух. Голоса сами по себе не могут быть бледными, но прямо сейчас Колин вот может:   – Ты не можешь умереть.   Ровная, выглаженная попытка звучать спокойно и закрыть руками зияющую брешь. Руслан с альтруистичной готовностью помогает припечатать её на полуслове.   – Я не могу умереть полностью. И мы не будем об этом говорить. Он смотрит на завиток на чужой макушке, на тонкие пальцы и беленький халат и видит перед собой мальчика, который приходил к нему, восторженно делясь своими маленькими шагами и успехами, рос у него на глазах и превращался в того, кем стал по итогу.   Этот малыш правда иногда его пугает. Коля точно срисован с его детских ночных кошмаров, и, наверное, Дугар всё-таки не врал, когда говорил, что после захода солнца у леса нет глаз. Потому что если бы Коля мог видеть, что творится с его ненаглядным, когда темнота настигает и его, то отрёкся бы от него в ту же секунду. Коля вырос добрым и отзывчивым, готовым помочь своим друзьям и бесконечно жаждущим большего. Коля вырос очень хорошим. Поэтому он не может, просто не имеет права смотреть на него щенячьими глазами с немым укором, не сотрясающим воздух. Слова, которые складываются в короткий пазл в головах обоих, но никогда не обретут телесность. Тогда почему я недостаточно хорош для тебя? Руслану нечем этот выпад отразить, потому что Коля – достаточно. Вот такой, милый и немного разбитый внутри, вкладывающий столько сил в свой регион, искренне желающий сделать жизнь своих людей лучше, не проливающий свои эмоции на публику малыш, с тёплыми руками и настоящим, добрым сердцем – он достаточен для Руслана вот таким. И в этом проблема.   Коля остаётся на своём месте, когда Руслан отворачивается, чтобы уйти подышать, и чтобы глаза не проела мокрая, выцеженная соль. Он сипит: – Коля, не надо. И Коля его слушается.         Иногда бывает не за что зацепиться. В такие моменты прогорклая грусть оттесняется самым привычным на свете чувством. Он старается дать Коле всё, что может себе позволить. Вручает в протянутые ладони своё доверие, а оно дорогого стоит. Не вручает своё сердце, потому что оно не стоит ничего. И любовь Руслана тоже на самом деле ничего не стоит. Коля просто взял и повёлся. И он не имеет понятия, о чем Коля вообще думает, когда говорит, что тот, кто любил срываться на нём за факт его существования давно похоронен и забыт. Ни одного обещания вслух, но столько чуткости между строк, что вывозить это почти невозможно. Как будто убеждает, что может стать для Руслана кем угодно: верным другом или поводырём. Ему на самом деле интересно, что, блять, происходит в этой голове. Что они по его мнению могли бы сделать с тем, что у них есть? Они бы никогда не построили что-то настолько сложное на пепелище старых травм и обид. Коля безмолвно просит невозможного каждый раз, когда успокаивает его, говорит, что давно не видит в нём призрака из прошлого. Статисты умиляются, вздыхают и делают ставки, а Руслан молчит. Он единственный знает, что никого не хоронил. Остаётся только надеяться, что Коля никогда не решится на громкие слова, и задерживать дыхание каждый раз, когда он смотрит своим особенным взглядом.         Прямо сейчас Руслан собирается выйти из кабинета как можно быстрее и громче, а потом пойти и успокоить этот противный скрежет внутри убойной дозой спиртного. Ему снова очень хочется куда-нибудь себя деть, в какую-нибудь огромную и мерзкую дыру, из которой его ещё долго никто не достанет.   И когда Руслан думает, что они никогда не построят вместе то, что хотел бы видеть Коля, он имеет в виду именно это.   Работа, друзья, устаканившийся режим сна и более или менее стабильное настроение, вся эта постоянность и попытка в осознанность – это, конечно, очень мило и обнадеживающе, пока не начинаешь давиться.   И вот к чему это все приводит. Каждый ебаный раз.   Ещё одна неромантичная правда: Руслан старается быть хорошим, но иногда одних стараний бывает недостаточно. Внутри ничего не меняется, и он устаёт хотеть этих изменений.   – Я почему-то думал, что ты перестал быть таким ветреным.   Ну охуеть. Дугар наверное расстроится, когда узнает.   – Я почему-то думал, что ты перестал быть таким драматичным. Это не было важное собрание.   – Все наши собрания важные.   – Блять, ну уволь меня тогда? Что ты хочешь? Что ты хочешь, чтобы я тебе сказал?   Что-то трескается под зубами, как яичная скорлупа. Наверное, это трещат их тёплые дни, потому что, кажется, они закончились прямо сейчас. Исход ужасно предсказуемый, но попытаешься его разобрать – и причинно-следственные связи запутаются в непонятный клубок. Разве объяснишь, зачем канарейкам петь для чудовищ и почему они обижаются, когда под когтями начинают трещать крылья? Если бы Коля постарался ещё немного, то нашёл бы в своей светлой голове ответы и на вопросы посложнее.   Коля не виноват, что забыл: Руслан – это чаще всего не приятно, а больно. В его движениях читается холодная злость и знакомое разочарование. Вот только Руслан ведь столько раз говорил – и почему никто никогда его не слушает?   – Ты мог бы написать, что опаздываешь на собрание. Чёрт, да ты даже мог бы написать мне, что не придёшь. Ты должен был меня предупредить.   Холодный свет внутри кабинета разбивается об оконные стекла и превращает тёплый зелёный оттенок фикуса на подоконнике в грязный и неуютный, и, фоновый шум внезапно такой громкий, что вытесняет все мысли из головы, кроме одной постоянной, ничем и никогда не выводящейся, противно зудящей на языке. Пальцы пытаются ухватиться за успокаивающий ритм, но ничего не получается. У него никогда ничего не получается, кроме того, чтобы всё ломать, и, блять, как же он устал.   Руслан не хочет здесь находиться. Хочет выйти подышать и уехать, уехать и никогда не возвращаться.   Коля наблюдает за тем, как он тянется за своей курткой, и тяжестью этого взгляда кого-нибудь непривыкшего могло бы прибить к полу. Такое неосознанное давление Руслан ненавидит. Так же сильно, как эту самую гладкую, обманчиво ровную интонацию, которую Коля любит использовать в моменты внутреннего кризиса.   – На какой срок на этот раз? Мне нужно знать, чтобы разобраться с делами до дедлайнов. Напиши потом, когда придёшь наконец в себя, где тебя подобрать.   Руслану не совсем понятно: это и должно было ощущаться, как пощёчина или Коле просто повезло.   Оглядывается и сразу жалеет. Позже Коля сам догадается, что вот такие солнечные дни, когда у них всё хорошо и гладко – это просто короткий отрезок внутри бесконечной прямой, и жить одними такими отрезками станет невыносимо. А сейчас он ещё ничего не понимает и не видит, просто ловит чужой взгляд с виртуозно отыгранным спокойствием:   – Интересно, кто это будет на этот раз.   Руслан чувствует, как горло царапают маленькие красные искры. Чувствует, как болит голова. Как тишина проникает в голову и смазанными, мутными всплесками оглушает изнутри. Как леденеют руки. Как леденеет сердце.   У Руслана нет своего места и у него никогда его не было.   Он хочет забыть это всё, как страшный сон. Не хочет видеть, как Коля позволяет злости обернуть мутной пеленой свои добрые глаза. Не хочет видеть, как он сидит на своём кресле, держит осанку и прямо сейчас пытается взаправду его ранить. Руслан как старший чувствует острую необходимость показать, как это делается на самом деле – наотмашь, с размаха – настолько наглядно, чтобы от этой проклятой земли не осталось живого места.   Но в голосе костенеет только нечеловеческая усталость и горечь, сухая, как августовское солнце.   – Коля, ты очень хороший. Ты всегда раздаёшь себя всем без остатка, и ничего не ждёшь взамен. Ты делаешь это просто так. Потому что ты правда очень хороший. Только как, блять, так вышло, что от меня ты только просишь, просишь и просишь?    И всё, что Руслан может прочитать в нём между строк – ломкое, душащее, почти сожалеющее, почти рассыпающееся, но сейчас его распирает изнутри пропасть настолько огромная, что стекает пустым и холодным потоком изо рта.   Он знает, что не услышит ответ, видит это в чужом потерянном выражении лица и в том, как сжимаются вокруг пустоты белые ладони. В этом нет ничего страшного, Руслан и не надеялся его услышать.   Он забирает куртку со спинки кресла и уходит первым.   Пусть будет так: с мясом и стреляющей болью в сердце. Пусть Коля скажет себе, что хоронит плохого человека, а на могильной плите соскребёт, что любит хорошего.   У Руслана внутри эхо заливается не своим голосом. Ему всегда есть что сказать.     Ты же веришь, что сможешь меня вылечить, Коля?   А в могильные плиты? Ты же веришь в могильные плиты?   Коля, ты долбоёб, сказочники не должны верить в свои сказки, потому что они их придумывают.   Если так хочется во что-то поверить, то верь в деда мороза и в советы от старших, а в особенности от тех, кто ненавидит их давать. Вот тебе один для затравки: не держи сердце в кармане. И не держи карман открытым для меня.    Конец совета. Золотые дети вырастают и становятся разбитыми взрослыми, и золото вымывается из них слезами.   Забирай своё золото и выметайся к чёртовой матери.           – Ты никогда не был ангелом. И Дугар снова говорит правду. Руслан никогда не казался ему однозначно хорошим, даже в юности. Слишком много в нем было всего намешано, и хорошего, и плохого, слишком часто Дугару приходилось вылавливать его из драк на ходу. На вопрос, почему такой щуплый юнец так и рвался получить по голове, чёткого ответа он не даст даже сейчас. Его суперспособность – принимать форму любой боли и вкраиваться в каждую из чужих травм так естественно, как будто он – одна из многих необходимых деталей, которые когда-то потерялись, но наконец нашли своё место. Руслан говорит, что у него нет своего места. И он с первого взгляда никому не кажется комфортным и располагающим к дружбе, и Дугар не раз отмечал вслух, что тому это нравится. Уныло наблюдал за тем, как он выводит из себя любого, кого захочет, и снова делал себе пометку: ему это все ещё нравится. Говорил, что своё дурное, прогорклое, уничтожающее любой свет чудовище Руслан лелеет и любит, потому что верит, что оно больше не позволит ему стать удобным. И что Руслану нет смысла так печься: он уже вполне удобный и вполне для всех. Не для слепой, токсичной дружбы, может быть, и не для того, чтобы закрывать глаза на чьи-то проёбы и быть рядом, когда не просят. Руслан уже много лет как ни рядом, ни около. Но стоит кому-то захотеть выпустить свой яд наружу, и он прибежит по первому зову.   Руслан любит свободу, которую никогда не знал, только Дугар всё время спрашивает, как вся эта тупая игра в горячо-холодно сможет помочь к ней приблизиться. И бросает ненароком, что вообще теперь многого в Руслане не понимает. Руслан на самом деле тоже мало что в себе выкупает, знает только наверняка, что если в жаркую летнюю ночь обронить окурок в неположенном месте, на утро по телеку опять придётся слушать про экономическую неэффективность.   Что одной недотушенной сигареты будет достаточно, чтобы Руслан на долгие недели отправился в волшебную страну приходов под звон чёрного неба. Один психованный мудак в своём стеклянном замке подпишет бумажку, и все старания Коли и всех остальных обрушатся на колени, как карточный домик. Ещё один разочаровывающий высер от Руслана, и их с Колей общий психолог пойдёт гулять по парку, но вместо кленового сиропа в стаканчик от старбакса заебашит виски.   Если осколок стеклянной бутылки нагреется под палящим солнцем и красивый, милый лес опять не достанется китайцам, это будет считаться случайным возгоранием. А если однажды Руслан ошибётся достаточно сильно, чтобы разбить Колю изнутри, и всё то ужасное и маслянистое, что он к нему питает, вдруг окажется бензином, это будет называться поджог.   Только если Коле хочется идти по его следам преданной собачкой, пусть идёт – после захода солнца всё равно придётся добираться домой наощупь. И всё, что сможет сказать ему Руслан: разбирайся с этим дерьмом, пожалуйста, сам, потому что ты правда очень хороший, но этот твой уродливый и неправильный груз, который ты тащишь на своей шее, как драгоценный кулон, доводит меня до ручки.   Руслан знал хороших людей до Коли, но они, как правило, рядом не задерживались, и уж точно никогда не причиняли столько боли. И он мог бы до талого гнуть свою линию, на чужие чувства закрывать глаза холодными руками и смеяться, наполовину от веселья, на другую – от страха, и игриво отворачивать голову: я не вижу. Я ничего не вижу. Но боли все равно, кому она принадлежит – ему самому или дорогим ему сердцам. Если я пришла к тебе домой, значит ты будешь меня чувствовать столько, сколько я захочу. Она удивительно однозначна. Руслан против неё бессилен.   У них нет ничего, кроме нескольких хороших, тёплых недель, если повезёт тёплых месяцев, когда до Руслана ещё можно дотянуться. Но всегда приходит момент, когда нельзя. И ничего не меняется, потому что Руслан не меняется, потому что он не способен измениться. Коля открывает этот чёрный ящик как дорогой подарок, только чтобы потом снова забыть, что было внутри.           Они не разговаривают три недели, пока однажды Коля не звонит и не спрашивает, может ли он приехать, и Руслан по голосу понимает, что сегодня – один из таких дней, когда ему тяжело оставаться наедине со своими мыслями. Он не отказывает.   Коля же не виноват в том, что его старания и старания всех остальных крошатся в тревожно блёклую пыль под ногти и также не виноват в том, что Руслан такой. Стоит обвести взглядом едва заметные синяки под покрасневшими, вероятно, от недосыпа глазами, понаблюдать за тем, как аккуратно Коля кладёт обувь на полку, и вот уже приходится держать руку у своего чудовища на холке. Почему он просто не может взять и позволить Руслану выловить в себе недостатки – ему хватило бы одного единственного, почему не может сделать хоть что-нибудь в обход своей чёртовой осознанности. Он делает один короткий вдох за другим и думает, что он в порядке и хорошо справляется, пока не понимает, что в лёгких больше не осталось места. Коля плачет тихо, почти бесшумно, вытирает щеки ладонями в коротком жесте – словно не хочет занимать слишком много места.   Руслан, если содрать с него блестящую обёртку, на поверку оказывается пиздецки слаб. Немного кружится голова. В эти секунды больше всего на свете хочется убрать Колю как можно дальше от себя. Три недели это ещё не рекорд. Поэтому все, что он может выдавить из себя сейчас, это: – Обещаю, что шуток про горох сегодня не будет. И уходит на кухню, изо всех сил стараясь, чтобы это не выглядело, как побег. Они не разговаривали три недели и у них никогда не будет того, чего хотелось бы Коле, но у них будет грязная пепельница на столе, чай с бергамотом на двоих и целая комната неразбавленной тоски. И он обещает, что когда-нибудь этого будет достаточно.   Единственное, на что Руслан способен сейчас – это оставаться с Колей; ловить его здесь и сейчас, заземлять и вмещать чужую тоску в квадратные метры своей крохотной кухни. Он не спрашивает, что случилось, потому что в этом нет нужды.   Если бы он мог дотянуться до Москвы, он бы его задушил, наверное. Просто потому что Коля сам бы так никогда не смог. Если бы хоть кто-то мог дотянуться до Москвы сейчас, может быть, всей этой хуйни бы и не было. Блять, как он его ненавидит.   Если бы Руслан мог дотянуться до себя, он бы себя убил. А вот об этом Коле точно не стоит знать. Малыш успокаивается так же незаметно, как начинает плакать. Руслан смиренно ждёт, пока он доплескается в тоске, которую держит внутри, а ту, которую высказать не сможет, утопит в кружке.   Коля говорит:   – Тогда я обещаю, что шуток про купюры сегодня тоже не будет.   Руслан улыбается криво. Улыбка не доходит до глаз.   – Ты никогда не шутишь про купюры, идиот, ты бы не стал –   – Я бы не стал.   А он ждёт дня, когда Коля случайно обронит эту шутку, не задумываясь, и не обернётся на него пристыженным взглядом. Или придёт в холодный вечер домой к Томску разбитый и красивыми золотыми линиями склеенный обратно по швам и скажет: знаешь, один мой проект опять провалился; знаешь, я думал, он был многообещающим, а он оказался дерьмом. Жалко, конечно, что я влил в него столько сил. А теперь обсудим погоду. Но Руслан не верит, что кто-то здесь разделит его надежды. В нервном порыве отстукивает пальцами незнакомый ритм по поверхности стола. Коля это движение замечает, опускает глаза и как будто сжимается ещё сильнее.   Тишина настолько всеобъемлющая, что оседает на чайной ложке. Очень хочется её надорвать чем угодно, но прежде, чем Руслан успевает сформировать хотя бы одну внятную мысль, воздух сотрясает чужой голос, приглушенный, почти выцветший, почти доломанный – только почти.   – Прости меня, пожалуйста. Я не должен был так на тебе срываться. И снова эта ненавистная, заебавшая пластинка. Руслан не знает, насколько его хватит на этот раз. Глупый Коля опять сошёл с ума и решил что он в чем-то не прав. Носит свои извинения и ебанутую мечту, как будто это что-то правильное.   А у тебя есть мечта, Руслан? Это ведь ему надо извиняться, и он сам должен находить дорогу обратно после того, как тяжёлая дурь в его голове на время ослабит захват. Это не должен быть Дугар и тем более не должен быть Коля – но так происходит каждый раз.   Мечта? О, мечта у него есть. В идеальном неосуществимом сценарии, где слова выговариваются через рот и не пытаются его задушить, он звонит утром, слышит сонный голос друга и говорит: извини, Дугар, извини за то, что я такой.   Дугар укладывает его пьяную тушу на свою кровать, и Руслану хочется пить, а ещё его тело колотит от холода и тошноты, но он говорит: за бессонные ночи и за твои проебанные нервы.   Глаза уже слипаются, но он пытается заставить себя досмотреть фильм, который они выбрали вместе, и ловит взгляд Дугара. Дугар мягко улыбается, а Руслан улыбается ему в ответ и говорит: за то, что никогда не отдаю достаточно.   Коля сидит у себя в кабинете, и по его волосам не сказать точно, какие пряди у него белые от природы, а какие – от постоянного стресса и нервных срывов. Он смотрит на Руслана устало, но всё равно тепло, потому что не знает, как по-другому, а Руслан говорит: прости, я хуевый наставник, старший брат и друг. Вы оба заслуживаете кого-то другого, только я уже не помню кого. – Мы просто забудем об этом. Всё в порядке. Самая смешная часть в том, что Руслан на самом деле забудет.   Извини, Коля, пример для подражания из твоего далёкого детства совсем ничему не учится, и ты, кажется, во многом его обошёл.       – Знаешь, я спрашивал у Дугара о тебе. Я имею в виду, о том, каким ты был раньше. Когда меня ещё не было. – И что он сказал? – Сказал, что ты был таким же заносчивым. Руслан глухо хмыкает. Делает громкий глоток, обжигает горло и не чувствует себя живым. – И почему я слышу «доебчивый». – Потому что он так и сказал. Я перефразировал, но, знаешь, – возвращение мыслями в прошлое всегда ощущается липко и скованно, и поэтому прямо сейчас Руслану очень сложно, – мне жаль, что я так и не узнал такого тебя. И прямо сейчас ему невыносимо.   Что-то огромное и холодное распирает изнутри, как будто даёт понять, что там Руслан все ещё не пуст. Скорее забит до потолка всяким хламом и завален тоннами пыли. Вызывающе яркий на вид, а в разрезе скучный и черно-белый.   Время идёт, а они не двигаются. Руслан мрачно прожигает чужой профиль, острые линии челюсти и опущенные ресницы взглядом – внутри стыло и солоно; стыло, солоно и мокро.   В его сердце селятся по своей воле только пауки и окурки, майские холода и неоновые вывески, грязный снег на обочинах, и, вот, получается, Коля. Руслан не из тех, кто боится всего подряд, и может быть, если бы он постарался сильнее, справлялся бы лучше и с чужими непрошенными чувствами. Но они не окрыляют и не помогают оторвать ноги от земли в свободном полёте. Чувства Коли – это мёртвый груз. И такому грузу внутри просто не хватит места.   И даже это он готов проглотить. То, что с ним делает Руслан – на самом деле ужасно. – Зачем ты пришёл, Коля? Ресницы у него почти не дрожат, только кадык неуловимо дёргается. И голос – почти пустой, с едва уловимой влагой, осевшей на края – фантомные боли, последствия настоящих слез. – Затем, что это всё, что у меня есть. На столе блестит влажный след от кружки. Вспоминается, что он опять забыл достать подстаканники. Руслан молчит, потому что знает Колю. Всегда знал – что Коля говорит и как молчит, когда слова становятся невесомыми.   – Я не знаю, что будет со мной в следующем веке, и очень боюсь узнать, что будет с тобой. Но в конечном итоге ты, Дугар, Матвей, Володя и остальные ребята – это всё, что у меня есть на самом деле. Поэтому я здесь, – и Коля поворачивается лицом, позволяя увидеть и стеклянный блеск в глазах, и пыль румянца, и то, что под ним – как на ладони, поднимает уголки губ в странном, недоломанном призраке улыбки, – и я не уйду, даже если ты снова решишь засунуть свою голову в задницу. Руслан впечатлённо поднимает бровь: даже так. – Даже так.   И если Коля чувствует, как его пришпоривает к стулу чужим невыносимо долгим и тяжёлым взглядом, он говорит себе, что все будет хорошо. Что они справятся со всем так же, как справлялись до этого. Он говорит себе, что он будет в порядке, и сделает так, чтобы Руслан непременно тоже, потому что знает, что он стоит боли; всегда стоил. Говорит себе: хватит дрожать, когда Руслан встаёт и уходит в зал, и когда слышит характерный звук стучащих по полу домашних тапочек. – Ладно. Сегодня жизнь всего за несколько часов смогла устроить болтающемуся на верёвках телу Руслана забег по раскалённому асфальту. На сегодня у него обманок больше нет. Когда Коля уйдёт, станет сложнее и легче, но завтра он обещает придумать новые.   В чужих глазах читается сомнение. Может быть, он не думал, что все настолько просто. Может быть, думал, но все равно не ожидал, Руслан не знает. – Ладно? Руслан не отвечает, потому что это бессмысленно. Колины плечи опускаются немного в знакомом проявлении доверия, забавно шмыгает нос. Изнанка чудовища, которое Руслан не хочет знать, медленно затекает обратно в теплоту чужих глаз и рассеивается где-то внутри. С такого ракурса Колина синяя бездна начинает казаться недостижимо далёкой и почти нереальной. Руслан видит её очертания даже отсюда.   – Я врублю нам фильм.   С высоты его доверия Руслан похож на маленькую и жалкую фигурку из папье-маше. Вот только даже ветер его не выгладит. Ещё остаются силы, значит можно засмотреться на румяное лицо беды, пока повязка не завяжется на её затылке безупречно выстеленным полотном новой, свежей лжи.   Всё потому, что Коля вылеплен из другого теста – он мягкий и честный, и не важно совсем, какой стержень у него внутри, какую броню успел нарастить – это имеет значение для остальных, но не для Руслана – о чем тут говорить, для Руслана он даже взрослый то не до конца. И он точно не из тех, кто смог бы справиться с такими опасными играми. Скорее из тех, чьи отцы – будь у него отец – те самые потерянные космонавты и моряки на опасных экспедициях длиною в жизнь. Из тех, кто водит алкоголиков с двадцатилетним стажем на кодировку и всегда держит мелочь для попрошаек в кармане – ничего не стоит случайно привязать такого к себе.   Но Коле нужна искренность; искренность – это когда идёшь вслепую туда, куда указали и не думаешь: а что это за странный красный мазок под ногой и почему у меня так горят пятки? Когда не слышишь ответ: это следы пьяного поцелуя твоей надежды и моей лжи. Это красная полусладкая фата; я сшил её из всего, что смог в тебе разбить. Носи её с удовольствием. Ты же так хотел, чтобы все были честными, чтобы я был честным. Теперь закрой глаза и скажи мне, что я хороший человек.   Коля просит его сказать, что они будут в порядке.   Руслану опять мерещится душащий запах прокоптившейся, обугленной кроны и соли: каждая его ложь пахнет чёрным морем, красным морем и пепельным морем.   Вышедшим из берегов морем. Солёным и мокрым морем. Мёртвым морем. Бесконечным и бездонным морем – прямо в черте его города.   Но если Коле так проще, пусть будет. Это ведь его работа теперь – упрощать Коле жизнь.   Руслан включает ноутбук и по привычке подходит к окну. Облака сегодня снова парят высоко. Коля сидит на кровати, его сонный, уставший голос с неуловимыми мягкими искрами заглушается в ткани пледа:   – Смотри, какой там красивый закат.   Вечернее небо как будто вылепило само себя из битого янтаря и густого дыма подпаленной листвы, потрясающе красивое и космически холодное. Руслан поворачивает голову на звук, видит растрёпанную макушку, сонки в уголках синих глаз и мелко улыбается.   – И правда красиво. Как самое настоящее золото.