Бездыханность внутри

Переезд случился не потому, что хотелось начать всё сначала. Он случился потому, что дальше оставаться было невозможно. Отец пропал без единого слова. Не хлопнул дверью, не оставил записки, не позвонил через день — он просто исчез. В последнее время он и так будто бы вычеркнул Лизу из своей жизни: смотрел сквозь неё, говорил с холодной отстранённостью, словно её присутствие раздражало. Иногда ей казалось, что она для него — не дочь, а ошибка. Враг. Напоминание о чём-то, что он ненавидит. Почему ты так смотришь? Что я сделала? Эти вопросы каждый раз застревали в горле, не доходя до слов. И всё же злиться на него по-настоящему она не могла. Как бы больно ни было — она его любила. Любила не того человека, которым он стал, а того, каким он был раньше. В памяти всплывали только хорошие моменты. Он смеётся. Он подбадривает её перед соревнованиями. Он гордится. Пить он начал, когда Лизе исполнилось тринадцать. До этого у них была обычная семья — не идеальная, но живая. Любящая. Понимающая. Тело реагировало на эти воспоминания странно: в груди щемило, а пальцы сами сжимались, будто пытаясь удержать то, чего уже нет. А потом умерла сестра. Она ехала забирать Лизу после соревнований по боевым искусствам. Обычная дорога. Привычный маршрут. Отказали тормоза. Чудо, что она осталась жива ведь тоже сидела на переднем сидении. После этого отец будто помешался. Он не кричал. Он делал хуже. Он задевал Лизу своей безразличностью, бросал фразы, которые резали острее ножа. Его слова были такими же болезненными, как удары — точными, хлёсткими, без возможности защититься. Потому что он винил в этом только её. Если бы не я… если бы не соревнования… Эти мысли она повторяла снова и снова, как приговор. Совесть въелась в неё намертво. Это мерзкое чувство не давало спокойно жить. Оно не отпускало ни днём, ни ночью, ни на секунду. И когда отец исчез, облегчения не пришло. Ничего хорошего не произошло. Мир просто потускнел. Всё стало чёрно-белым, без намёка на свет, без лучика надежды на обычную, нормальную жизнь. Ей было невыносимо. Она знала, как больно терять человека, которого любишь всю жизнь. Просто не думала, что следующий раз произойдёт так скоро. Чёрная полоса будто и не собиралась сходить с её дороги. Теперь жизнь уже не будет такой, как прежде? Этот вопрос висел в воздухе, но ответа не существовало. Маме тоже было тяжело. Осознавать потерю человека, с которым прожила долгие годы — даже если не всегда счастливо — было больно. Но она держалась. Не хотела расстраивать дочь, которая и так выглядела как безжизненный облик. — Алло… да, слушаю. Елена Николаевна машинально вытерла ладони о полотенце, прежде чем взять телефон. Плита шипела — лук начал подгорать. Она это услышала, но не пошевелилась. — Елена Николаевна, прошу прощения за поздний звонок, но я обязана предупредить: если задолженность по аренде не будет погашена полностью, мне придётся поднимать вопрос о выселении. Слова были вежливыми. Слишком. От них почему-то стало холодно. — Простите… — она понизила голос почти до шёпота, будто боялась, что деньги услышат и исчезнут окончательно. — Сейчас у нас нет такой суммы. Вы же понимаете… — Я понимаю, — в трубке короткая пауза. — Но мне тоже нужны деньги. Квартира — мой доход. Елена смотрела в одну точку. Пятно на кафеле. Старое, треснувшее. Почему-то именно сейчас оно показалось ей важным. — Сколько у нас есть времени? — Две недели. Этого должно хватить. Должно. Слово прозвучало как приговор, аккуратно завернутый в вежливость. — Хорошо… — она кивнула, хотя никто этого не видел. Гудки. Тишина. Плита. Лук сгорел. И что теперь? Куда идти? Как найти жильё за две недели? Работу? И главное — как сказать об этом Лизе? Дверь на кухню скрипнула. Лиза стояла на пороге. По лицу было понятно — она всё слышала. Не слова, нет. Смысл. Тот самый, от которого внутри пустеет. Мир будто навалился разом, без предупреждения. И почему-то в нём совсем не осталось хорошего. — Мам… — она подошла ближе, осторожно, словно Елена могла рассыпаться. — Всё будет хорошо. Мы справимся. Объятие получилось тихим. Не спасительным — поддерживающим. Как будто они обе знали: это не конец, но и не начало. Так и вышло. Знакомая в Минске. Старая дружба. Квартира — временно. — Живите. С оплатой потом разберёмся, — сказала она легко, будто речь шла о чашке чая. Работу Елене всё равно пришлось искать самой. Она работала много. Иногда по ночам. Иногда на износ. Она была уверена — если стараться достаточно, всё выровняется. Она не заметила другого. Лиза будто медленно исчезала. Не сразу. Не резко. Просто становилась тише. Худее. Чужой в новом месте. Она почти не ела. Почти не спала. Квартира была пустой — не по мебели, по ощущениям. Здесь не было воспоминаний. Их нужно было создавать. А на это не оставалось сил. Ни у кого. Тело существовало отдельно от неё: оно вставало, шло, ложилось — но внутри было ощущение пустоты, будто кто-то выжег всё до основания. — Лизонька, прошу, приди в себя… — сказала мама, прижимая её к себе, гладя по волосам, как маленького, испуганного ребёнка. Лиза понимала, что этим состоянием причиняет боль и ей тоже. Но сделать с этим ничего не могла. Её боль нельзя было описать. А чувство вины — это вообще отдельная форма существования. Оно испепеляет, не оставляя шансов на передышку. Каждый день, каждая ночь добивали её и без того избитое состояние. И это мерзкое чувство не даёт ей спокойно жить, оно грызет её изнутри медленно но верно. Время шло. Оно не лечило — оно притупляло. Шрамы оставались. Стоило лишь вспомнить — и боль возвращалась, разрушая все барьеры, которые она так долго возводила. Спустя три месяца Лиза начала понемногу возвращаться в реальность. Не потому что стало легче — просто хотелось успокоить маму. Не заставлять её переживать ещё и из-за неё. Снаружи — почти нормально. Внутри — сердце ноет, мучается, терзается. Слова кипят на языке, но так и не сходят. Нельзя. Никогда нельзя показаться слабой. Мама радовалась этим изменениям. Она верила, что всё налаживается. И уже спустя два месяца Лиза была готова к учебе, все документы были оформлены. Новый коллектив пугал. В старом ей тоже не нравилось. И вероятность того, что её не примут и здесь, была слишком высокой. Вечером Лиза долго сидела в своей комнате. Не потому что было чем заняться — просто выходить в коридор не хотелось. Там была мама. Там были вопросы. Там была реальность, к которой она пока не была готова. Комната была слишком новой. Стены — пустые, без следов жизни. Ни одного пятна памяти, ни одной царапины, за которую можно зацепиться взглядом. Лиза перебирала вещи медленно, только сейчас появились хоть какие то силы разобрать этот хлам чтобы как-то освоиться. И тогда под руку попала маленькая бордовая записная книжка. Она сразу поняла, что это она. Даже не открывая. Книжка была тяжёлой не по весу — по смыслу. Она появилась ещё до исчезновения отца, в то время, когда одиночество стало привычным состоянием. Когда говорить вслух было страшно, а молчать — невыносимо. Не сейчас, — пронеслось в голове. Только не сейчас. Грудь сдавило мгновенно. Воздух стал плотным, будто его заменили водой. Горло стянуло так резко, словно на него накинули удавку. Лиза встала слишком быстро — в глазах потемнело. Тело отреагировало раньше разума: ладони похолодели, пальцы дрожали, сердце билось где-то в горле, мешая дышать. Она схватила первое, что попалось под руки — чёрное худи с принтом «Молли». Ткань была грубой, но сейчас это даже успокаивало. — Лизонька, ты куда? — голос мамы прозвучал из коридора, тревожно, почти испуганно. Брюнетка замерла на секунду. Если я скажу — останусь. Если останусь — задохнусь. Она вышла, не объясняясь. Ей нужно было наружу. Просто выйти. Идти. Не думать. Дышать. Разорвать эти невидимые цепи вокруг шеи, которые с каждой минутой сжимались всё сильнее. Ночной город встретил её холодным воздухом и редкими огнями. Здесь было легче — не потому что хорошо, а потому что никто не смотрел. Никто не ждал ответа. Лиза шла медленно, не разбирая дороги. Мысли путались, цеплялись друг за друга, возвращаясь к одному и тому же. Переезд не был болью. Он просто ничего не исправил. Друзей у неё не было. И, если честно, она никогда особо не старалась их завести. Люди казались ей двухличными, липкими, фальшивыми. Или, возможно, это они не хотели подпускать её ближе — теперь уже не имело значения. Навстречу шла компания. Смех. Запах алкоголя. Сигареты. Громкие голоса. Всё то, что она терпеть не могла. Лиза уже собиралась пройти мимо, когда услышала: — Слыште, Говорят, у неё папаша пропал. Она замедлила шаг. — Да по-любому где-то напился и сдох, — протянула блондинка в чёрной кепке, и двое парней и девушек по бокам залились смехом. Слова ударили не сразу. Сначала — пустота. Потом — резкая, жгучая волна, будто по старой ране, которая только начала затягиваться, снова ударили. Точно. В то же место. Лиза остановилась. Тело напряглось, будто готовясь к удару, хотя она ещё ничего не сделала. В висках стучало, дыхание сбилось. Она смотрела на них и не могла понять — откуда они знают. Это не их дело. Никогда не было их делом. Ненавистный взгляд Лизы обратился на блондинку с опущенным хвостиком, и в чёрной кепке которая это сказала, она не понимала как они узнали про её семью, как черт возьми. Девушка стоящая по средине увидела этот ненавистный взгляд на себе. — Что ты вообще знаешь? — голос сорвался, но она не отступила. — Вы думаете, хоть кто-то из вас лучше моего отца? Слова вырывались сами. Слишком долго они сидели внутри. Компания замолчала. Блондинка сделала шаг вперёд. — Ты по морде получить не боишься? Или пару жизней в запасе? — голос был спокойный, почти ленивый. Захарова подошла к брюнетке почти вплотную, она хотела увидеть страх в её каре-зелёных глазах. Страх был. Он сжимал внутренности, холодил позвоночник, заставлял колени едва заметно дрожать. Но отступать Лиза не собиралась. Желание задеть девушку напротив так и метало все внутри желая вырваться наружу. Хотелось вернуть должок сразу. Слова её как нож острый никогда не тупеет, всегда при ней и готовый вонзиться в любую секунду. Кулаки она не использует есть более мощный вариант задеть человека но о дальнейших последствиях она тогда не беспокоится. Желание уколоть эту незнакомку сейчас было просто её одержимостью она не уйдёт пока не выскажет ей всё в лицо, а что дальше, не интересует. –Ты ничтожна! Ведь не можешь решить свои проблемы, а только пытаешься их заглушить алкоголем или сигаретами, ты СЛА-БА-ЧКА.— медленно проговаривая последнее слово она видела в её проницательных глазах цвета холодной стали черти плясали настоящий танец с саблями, видела как злость переполняет её, а ей только легче, с каждым сказанном словом, с каждым новым выражением лица белокурой, она чувствует что может, немного но приспустила её. Эти слова для Захаровой стали последней каплей её и так не железного терпения. Девушка не может больше сдерживаться её сил больше нет, в глазах что-то изменилось. Всё произошло не сразу. Не как в фильмах — резко и громко. Скорее… с паузой. Тишина повисла между ними вязкой плёнкой. Смех стих, будто кто-то выключил звук. Лиза отчётливо услышала собственное дыхание — неровное, слишком громкое для такой близости. Сейчас, — пронеслось в голове. Вот сейчас. Она не отступила. И это было ошибкой. Блондинка — нет, уже не просто блондинка, а что-то более цельное, опасное — медленно наклонила голову в бок, будто всматриваясь в лицо напротив, будто примеряясь. В этом взгляде была лишь ярость. Холодное решение. — Ты слишком много говоришь, — сказала она спокойно пытаясь показать безразличие к её словам. И в следующую секунду мир дёрнулся. Не удар — смещение. Резкое. Ломаное. Лиза даже не сразу поняла, что произошло. Воздух вырвался из лёгких с хрипом, будто кто-то сжал грудную клетку. Боль пришла позже — сначала тупая, потом нарастающая, расползающаяся под кожей. Она пошатнулась. Не упасть. Только не упасть. Асфальт был слишком близко. Холодный. Реальный. Она почувствовала его раньше, чем коснулась — колени задрожали, мышцы отказались держать. Второй удар пришёл сбоку. Не сильнее — точнее. Голова дёрнулась, в глазах вспыхнули белые точки. Звук пропал. Остался только звон — тонкий, противный, будто кто-то бесконечно водил ножом по стеклу. Лиза инстинктивно закрылась руками. Глупо. Так всегда делают. И всегда зря. Удар по рукам отозвался жжением, пальцы онемели. Она не чувствовала их так, как раньше — будто они больше не принадлежали ей. Тело стало чужим, разрозненным, плохо собранным. Кто-то смеялся. Этот звук был самым страшным. Не боль — смех. Потеряв равновесие она упала на колени. Пытаясь вдохнуть воздух, парализованный застигшей её врасплох —Как тебе, быть униженной от рук слабачки?—сказала белокурая смотря сверху вниз злобно ухмыляясь, лишь сила заставляла девушку чувствовать себя на высоте, то что она может причинить боль кому-то вроде Индиго, которые не умеют держать язык за зубами. Асфальт встретил её резко, без предупреждения. Щека коснулась холодной поверхности, и в этом ощущении было что-то унизительное, почти интимное. Камешки впились в кожу, дыхание сбилось окончательно. Вот и всё, — мелькнуло. Вот моё место. Но удары не закончились. Каждый из них был как отдельная мысль. Рваная. Ненужная. Злая. По телу расползалась боль — не цельная, а пятнами. Там, где попадали. Там, где уже было. Она перестала считать. Перестала различать, кто именно бьёт. Осталась только функция — терпеть. В какой-то момент стало странно тихо. Не снаружи — внутри. Мысли замедлились, растянулись, словно вязкий сироп. Страх отступил, уступив место пустоте. Это пугало больше всего. Если я сейчас закрою глаза — всё исчезнет? Или останется навсегда? — Я доступно объяснила? — голос Кристины прозвучал сверху, и Лиза узнала его не сразу. Он был слишком ровным. — А если не дошло, я добавлю. Её ещё с детства учили что люди созданы для борьбы друг с другом они должны бороться за своё существование, за свои интересы и за свою гордость. Должны бороться за всё что для нас ценно и важно. А для борьбы нужна агрессия, она даёт человеку необходимый настрой, решительность, смелость, психическую энергию. Поэтому, агрессия нужна. Страх, тот самый страх, из-за которого люди могут быть агрессивными, чтобы защищаться, часто делает их очень добрыми, покладистыми просто потому, что только так они видеть себя спасение от чужой силы. А когда только страх уходит и вместо него приходит сила то необходимость вести себя с другими нормально отпадает. Зачем с кем-то считаться если проще и удобнее этого не делать. Задавил всех подчинил своей воле и всё стало так как ты хочешь. Белокурая намотала волосы девушки в кулак и присев на корточки опять хотела взглянуть в её глаза и увидеть тот желанный страх, повод для её ликования. Ведь это очередная выскочка которая уже готова молить её о прощении. Но переведя взгляд на её лицо, она увидела лишь кровавую ухмылку. Кровь активно заполняла ротовую полость, из-за сильного укуса губы, ощутив вкус железа во рту брюнетка приложила руку дабы вытереть жидкость которая будто бы ручейком стекает на асфальт. Тебе мало что ли?!— Гаркнула она хриплым то ли прокуренным голосом. Пытаясь вывести девушку хоть на какие-то эмоции страха. —Сегодня тебе повезло, — Кристина сказала тихо, почти как шёпот, но в нём была стальная уверенность. — В следующий раз… — она замерла на мгновение, словно выбирая слова, — тебе достанется только моё… сожаление.— прошептала на ухо очередной жертве её избиений. –О да я надеюсь что мы больше никогда не увидимся,— выплёвывая кровь брюнетка облокотился об холодный асфальт пытаясь встать, но за теми словами последовал ещё один удар по ребрам он был настолько сильным что Лизе показалось будто она что-то сломала, корчась и тихо заскулив от боли девушка проклинала свой длинный язык и то что она не может держать его за зубами. — Свести с тобой счёты — дело простое. Она чуть наклонилась ближе, так, чтобы слова легли прямо под кожу. — И если ты ещё хоть раз откроешь рот… взгляд задержался на татуировке «индиго» на шее брюнетки — второго предупреждения не будет Индиго. Лиза не ответила. Даже если бы хотела — не смогла бы. Горло сжалось, язык не слушался. Тело лежало неподвижно не потому, что не было сил, а потому что двигаться не имело смысла. Смех снова. Шаги. Удаляющиеся голоса. Звук их компании растворялся в ночи медленно, будто город не сразу соглашался принять произошедшее. Люди обычно делают то что приносят им удовольствие или помогает избежать страдания, причиняя боль другому человеку заставляет их ощущать боль этого человека. Есть две причины по которым они принуждают страдать беззащитных они либо не чувствуют боль других, либо чувствует но это приносит им наслаждение. Лиза осталась одна. Асфальт был холодным. Холод проникал сквозь одежду, под кожу, в кости. Она чувствовала каждый вдох — рваный, болезненный. Где-то внутри что-то ныло тупо и глухо. Она лежала долго. Время потеряло форму. Люди проходили мимо. Кто-то бросал взгляд. Кто-то ускорял шаг. Никто не остановился. Значит, так можно, — подумала она отстранённо. Значит, это нормально. Когда она всё-таки попыталась подняться, мир качнулся. Земля ушла из-под ног, и Лиза снова опустилась на колени, сдерживая стон. Тридцать минут. Или больше. Или меньше — она не знала. Тело слушалось плохо, как после долгой болезни. Каждое движение отзывалось болью, будто напоминая: я здесь, я никуда не делась. Когда она наконец дошла до дома, небо уже потемнело окончательно. –Лизонька что с тобой?— Обеспокоено спросила она.