Нет прибежища надежней

      

*  *  *

        

       Келебримбор с трудом пробирается через лес. Густой, темный, сплошь заросший колючими кустами, — владыка обжитого Эрегиона и не помнит, когда последний раз в таком бывал. Острые камни, торчащие между корней, ранят ноги, сучья царапают кожу, как когтистые руки, а голые ветки так и норовят выколоть глаза. Но повернуть назад нельзя. Нельзя даже остановиться, чтобы перевести дух. Келебримбору нужно пройти через этот лес, потому что только впереди он найдет защиту и спасение.        Где-то там, за перекрученными стволами и непроходимыми завалами валежника, за оврагами и звериными логовищами — вход в Морию. Надежнейшие Врата, которые откроются только перед другом. Друзья и ждут его там: Нарви, Фаин, сам король Дурин и множество других. Нет никого надежнее гномов и ничего надежнее их пещер.        Но Врат всё не видно. Напротив, лес становится только темнее и гуще. В зарослях, как уголья, горят чьи-то глаза, и зубы клацают, как железные клещи. Сзади слышен волчий вой. Келебримбор не помнит, почему, но знает, что волки — это особенно плохо.        Для спасения Келебримбору нужно только отыскать в этом лесу обсаженную падубами дорогу, и она выведет его к Вратам Мории. Во всей Арде нет прибежища надёжней. Гномы — это спасение. На гномов можно положиться. Гномы никогда не обманут, не предадут, не выдадут друга. Где же они? Где укрытие?        Однако дорога, обсаженная падубами, никак не находится. Даже троп в этом лесу нет, приходится протискиваться сквозь чащу, не щадя одежду, волосы и кожу.        Чтобы легче было искать, Келебримбор еще раз представляет Врата Мории, их прочные каменные створки и совершенный механизм, который дает открыть их легким толчком, но способен выстоять против любого тарана. Перед глазами встает узор из итильдина: два древа, надпись-шутка (как Нарви смеялся, когда придумал ее!), герб рода Дурина — наковальня и семь звезд — и восьмиконечная звезда Дома Феанора.        Цепкие заросли наконец ослабляют хватку, и Келебримбор замечает в них проход. Нет, это не дорога из Ост-ин-Эдиль к Вратам, широкая, мощенная каменными плитами — всего лишь узкая и извилистая тропинка. Но всё равно идти по ней куда легче. По ней можно даже бежать. И хотя ветви безжалостно хлещут по лицу, но вой волков как будто становится дальше.        Вскоре тропинка выводит Келебримбора на прогалину, и он останавливается в недоумении. Входа в Морию здесь нет. Но посреди леса стоит дом.        Гномы обычно не строят домов, они живут под землей, где никакое лихо не может достать их. Им неуютно без пары-тройки слоев горных пород над головой, и сейчас Келебримбор так хорошо понимает их! Но если бы гномы все-таки взялись строить дом на поверхности по своему вкусу, они построили бы его так. Из прочного серого камня, с толстыми стенами и крошечными окошками-бойницами, с тяжелой дубовой дверью, окованной железными полосами. Шляпки гвоздей с ноготь размером, и от одного их вида Келебримбору становится спокойно. Идеальный дом!        Не теряя времени, Келебримбор идет к двери, тянет ее на себя и входит. Он чувствует, что в доме никого нет, но всё равно громко произносит:        — Мир вам!        Похоже, здесь всего одна комната. Из маленьких окон сюда попадает совсем немного и без того слабого лесного света. В полумраке у стен угадываются очертания какой-то мебели и очага. Хоть сколько-то освещен только низкий стол, накрытый для трапезы (даже кушанья разложены по тарелкам), и Келебримбор подходит, чтобы рассмотреть столовые приборы. Да, гномья работа, и хорошая. Серебро тускло мерцает, вино в стеклянных бокалах кажется черным.        Келебримбор оглядывается. Глаза привыкли к полумраку, и теперь видно, что остальная обстановка тоже очень гномья. Каменные стены хоть без роскошной морийской резьбы, но отделаны с большим вкусом и мастерством. Мебель основательная, из хорошего дуба. По стенам развешаны инструменты: и горные, и кузнечные, и просто те, что нужны в любом хозяйстве. Келебримбор видит, как удобно и прочно они сделаны, и улыбается. Гномы!        Ему не хочется хозяйничать в чужом доме, не спросив позволения, — хотя бы потому, что он знает, как серьезно гномы относятся к законам гостеприимства и как охотно они грозят укоротить по колено любого, кто их нарушает. Но после бега по лесу Келебримбор слишком измучен, слишком голоден и слишком хочет пить. У него вдруг становится легко на душе, даже смешно. Стол накрыт на семерых, и Келебримбор, обходя его, делает по глотку из каждого бокала и с каждой тарелки берет по кусочку мяса, хлеба или сыра.  Расчет его не в том, что гномы не заметят убыли, а в том, что если он обидит всех, они сначала передерутся между собой за право побить его, а до эльфа, может быть, очередь уже и не дойдет.        Утолив голод и жажду, Келебримбор понимает, что вряд ли сможет сделать больше нескольких шагов, так он устал. Он с сомнением смотрит на кровати, стоящие у дальней стены, семь в ряд. Кровати, разумеется, рассчитаны на гномов, и Келебримбору не нужно примериваться, чтобы понять: хоть как-то уместиться он сможет только в самой длинной из них.        Забираться в чужую кровать неловко во всех смыслах, но неожиданно оказывается, что нет ничего удобнее и приятнее, чем свернуться калачиком на мягком матрасе. Келебримбор с головой укрывается теплым шерстяным одеялом и засыпает крепко, без сновидений.                  

*  *  *

                — Какая скотина пила мое вино?! — будит Келебримбора густой гномий голос.        — Похоже, и мое тоже, — откликается с брезгливостью голос чуть повыше.        Комната, где Келебримбор засыпал в тишине, теперь полна шума, какой всегда создает пришедшая с улицы компания: звуки шагов, шорох снимаемой одежды, стук переставляемых вещей.        Келебримбор осторожно, одним глазом выглядывает из-под одеяла. Дом теперь освещают рудничные феаноровы лампы, которые принесли с собой хозяева. В их голубом свете можно рассмотреть семерых гномов, собирающихся у стола. Кажется, они из разных родов: и чернобородые, и рыжие, а один вовсе с пшеничной бородой, заплетенной во множество косичек и похожей на сноп колосьев. Но все одеты добротно и даже богато, бороды у всех уложены и украшены, башмаки и сапоги начищены. По всему выходит, что это мастера не из последних.        Хозяева возмущены вторжением, но Келебримбору не страшно. Это гномы, его родные и любимые гномы, которые никогда не причинят ему вреда.        — Я этого объедалу самого на гуляш пущу! — обещает светловолосый гном, вглядываясь в свою тарелку, потерявшую неприкосновенность. За спину у него закинут арбалет, и это придает его угрозе дополнительный вес, но Келебримбор всё равно слышит в его словах шутку.        — Все мы обворованы, братья. Остается только найти вора, — решительно и весело говорит рыжий гном, самый высокий из семерых.        Хозяева дома начинают озираться, и Келебримбор откидывает одеяло и садится в кровати. Подняться на ноги он не успевает: гномы тут же окружают его плотным кольцом.        — Вы посмотрите, какой нахал! Он еще и спать здесь устроился! — протягивает с отчетливым восхищением чернобородый гном с румянцем во всю щеку.        — Вы посмотрите лучше, какой он большой и красивый! — неожиданно нежно говорит другой чернобородый гном, с молотком рудознатца на поясе.        — На кого-то он похож! — заливисто смеется гном с арбалетом, обещавший пустить Келебримбора на гуляш, и остальные гномы посмеиваются на разные лады. Келебримбор смеется тоже. Он не понимает шутки, но знает откуда-то, что она очень смешна.        Гномы чуть отступают, и он наконец поднимается на ноги.        — Меня зовут Келебримбор.        — Длинное имя для длинного эльфа! Но мы будем звать тебя Среброручкой, — хихикают на пару рыжие гномы с небольшими еще бородами.        — Мы не будем звать его Среброручкой, — твердо говорит гном, у которого из нагрудного кармана торчит губная гармошка. — Это звучит слишком уродливо, а мы уже установили, что этот эльф красив. Для эльфа, конечно.        — Келебримбор назвался Келебримбором, так мы и будем его звать, — подводит итог рослый рыжий гном, видимо, старший  среди них.        — Благодарю! — вырывается у Келебримбора, совсем не желающего становиться Среброручкой. — Могу я узнать ваши имена, почтенные гномы?        Гномы переглядываются.        — Ну, допустим, я Высокий, — заявляет главный гном с длинной бородой, переплетенной медными кольцами. Его гордо вскинутая голова находится примерно на уровне эльфийской подмышки, но для гнома он и впрямь высок. Келебримбор кланяется, не улыбнувшись: этому в общении с гномами он выучился очень прочно.        Второй гном, тот, у которого в нагрудном кармане лежит губная гармошка, тоже сохраняет серьезность. Только глаза весело блестят над темной бородой, заплетенной в одну толстую гладкую косу.         — А я, без сомнения, Умник. Впрочем, нет, я передумал: я Скромник. Нет, пожалуй, не так… Может быть, Тихоня?..        Остальные гномы хохочут в голос, и только Высокий говорит сквозь смех:        — Не путай нам эльфа, иначе будешь Болтуном!        — Нет, Болтуном я тоже быть не хочу. Решено. Я — Певун.        Келебримбор отвешивает Певуну поклон.        — Певун, ну до чего неожиданно, — закатывает глаза следующий гном, светлобородый обладатель арбалета. — Я вот Весельчак. И ты, Келебримбор, всегда можешь обратиться ко мне, если остальные задавят тебя своей гномской важностью.        Келебримбор кланяется Весельчаку, а еще не представившийся черноволосый гном с красными щеками (это он восхищался наглостью Келебримбора) ворчит:        — Он может обратиться к любому из нас! Не надо делать вид, что ты какой-то особенный, белобрысая немочь. Это наш общий эльф!        Весельчак ухмыляется, а второй чернобородый гном, тоже еще не назвавший свое имя, кидает такой взгляд на краснощекого, что тот отступает на пару шагов.        — Представься же, наш мастер изящных и уместных выражений, — напоминает Певун. Румяный гном фыркает, отчего звякают золотые кругляши в его бороде.        — Ладно, раз уж я должен участвовать в этом глупом имянаречении, буду Ворчуном.        — В самое яблочко! — хлопает в ладоши парочка рыжих гномов, ждущих своей очереди. Келебримбор кланяется Ворчуну с тем же почтением, что остальным.        Теперь все взгляды обращаются к гному с роскошной черной бородой, переплетенной серебряными украшениями — тому, которому не понравились слова Ворчуна. Гном, однако, молчит. Похоже, молоток на собственном поясе интересует его гораздо больше, чем суета вокруг эльфа.        — Это Искусник, — говорит наконец Высокий.        — Я сам в состоянии назвать свое имя! — мрачно отзывается гном и снова замолкает. Келебримбор не знает, в чем загвоздка — ведь именно этот гном совсем недавно так ласково сказал, что эльф красив. Нужно, однако, поправлять дело, и Келебримбор особенно глубоко кланяется и говорит:        — К услугам твоим и твоего рода, господин Искусник.        Гном поднимает глаза на Келебримбора, и тот не может разобрать их выражение. Но, решив что-то про себя, Искусник кивает Келебримбору в ответ. Кажется, все выдыхают с облегчением.        А потом настает очередь представиться паре оставшихся гномов, рыжих, с короткими, почти юношескими бородками, и это оборачивается сущим светопреставлением. Они близнецы, и это приговор.        — Я буду Маленький!        — Нет, это я Маленький!        — Какой же ты маленький, лошадь ты здоровенная! Хотя ладно, если ты Маленький, то я — Кроха.        — Кроха?! Вот что. Я Топотун, а ты Хлопотун.        — Что?! Это я Топотун!        — Ты Простак!        — А ты Соня!        — Чихун недолеченный!         — Растяпа!        — Дохляк!        — Обжора!        — Каракатица косорукая!        И это продолжается до тех пор, пока Высокий не отвешивает, указывая на одного и второго:        — Хватит. Вот этот будет — Холера, а этот — Чума.        Рыжие гномы возмущенно смотрят на старшего, но потом переглядываются и все-таки представляются Келебримбору:        — Конопатый.        — Помело.        Над гномами снова повисает молчание. Собравшись с мыслями, Ворчун спрашивает:        — А вы уверены, что Помело — это намного лучше, чем Чума?        — Конечно! Помело, оно… оно порхает! Как бабочка! И к тому же пользу приносит, наводит чистоту!        — А какая от тебя польза, Ворчун? — поддерживает брата Конопатый.        — Я озвучиваю голос разума в этом доме умалишенных!        — Вот уж самое бессмысленное занятие, какое только можно придумать, — вздыхает Певун и добавляет торжественным тоном: — Прошу любить и жаловать, Конопатый и  Помело.        Келебримбор отвешивает два последних поклона довольным близнецам. И тогда все семеро гномов кланяются эльфу и говорят хором:        — Добро пожаловать в наш дом, Келебримбор!                

*  *  *

                На этом церемонии заканчиваются, и гномы возвращаются к столу, увлекая за собой Келебримбора. Его слова о том, что он уже поужинал, встречают полным непониманием. Для него достают приборы из буфета, из задней комнаты приносят еще один стул, и Келебримбор устраивается за общим гномьим столом, привычно упираясь коленями в столешницу. Из кладовой Высокий и Ворчун достают большие пироги, копченые окорока и головки сыра. На разожженном Весельчаком очаге побулькивает котелок с похлебкой. Обстоятельный гномий ужин течет заведенным порядком.        Покончив с едой, гномы принимаются убирать стол и мыть посуду. Келебримбор хочет им помочь, но Высокий останавливает его.        — Поговорим-ка о деле, эльф Келебримбор. Скажи, что же привело тебя к нам, и почему именно к нам?        Келебримбор задумывается.        — Я искал защиту. За мною гнались.        — Кто?        — Я не помню.        Келебримбор в самом деле не помнит, от кого и от чего бежит. Знает только, что должен скрыться во что бы то ни стало.        Искусник, услышав слова Келебримбора, сжимает губы, молча идет к двери и закладывает в пазы мощный засов — еще до того, как Высокий произносит:        — Тогда оставайся под защитой нашего дома, Келебримбор. Столько, сколько понадобится.        Келебримбор собирается учтиво поблагодарить, но Весельчак портит момент.        — Оставайся! — смеется он. — Будешь для нас мыть полы, готовить еду, стирать белье!        — Вот уж обойдусь без того, чтобы всякая эльфийская мелочь мои подштанники стирала! — откликается Ворчун.        Между гномами мигом завязывается спор о том, кто и что должен делать по хозяйству, и вообще, способны ли эльфы на что-то дельное. Келебримбор, отпущенный Высоким, доказывает полезность эльфов лично, вытирая тарелки и стаканы.        После ужина настает время музыки. Губную гармошку Певун передает Ворчуну, близнецы достают пару флейт. Сам Певун пристраивает на плече маленькую гномью скрипочку, и становится понятно, почему он заплетает бороду в гладкую косу. Квартет играет не так чтобы слаженно, но громко и от души.        Петь вызывается Весельчак, и примерно половину его песен гномы останавливают возгласами: «Не при эльфе! Это не для его нежных ушей!» Впрочем, оставшейся половины более чем достаточно для того, чтобы щеки заныли от улыбки, а ладони — от хлопков.        Гномы не прочь и поплясать. Квартет распадается, играют теперь по очереди. Трое чернобородых танцуют под флейты Помела и Конопатого степенный танец с поклонами и притопами. А сами близнецы и белобородый Весельчак отплясывают безудержно. Башмаки стучат так, что уши закладывает от грохота, а скрипач всё разгоняет темп, пока Весельчак не кидает в него снятым в запале кафтаном.        — А ты не хочешь станцевать, эльф? — спрашивает он, еще не отдышавшись.        — Я бы с радостью, но у меня нет дамы, — разводит руками Келебримбор. Ему интересно, как эти гномы подхватят подачу.        — Надо же, какая жалость, — рассеянно говорит Певун, перетягивая конский волос на смычке.        — Вот досада! — восклицает Весельчак.        — Возмутительно! — поддерживает Ворчун.        — Крайне прискорбно, — соглашается Искусник.        — Обидно, просто жуть! — огорченно тянет  Конопатый.        — Неужели наш бедный эльф сегодня не потанцует?! — не может поверить Помело.        Повисает пауза.        — Вот же балрогово племя! — вздыхает Высокий и встает, расправляя рыжую бороду. Келебримбор учтиво подает ему руку. Остальные в восторге хлопают в ладоши.        — В конце концов, по внешнему виду гнома постороннему нельзя узнать, мужчина перед ним или женщина, — деликатно замечает Певун и принимается наигрывать резвую мелодию.        Танцевать с Высоким оказывается здорово. Поначалу Келебримбор немного опасается тяжелых гномьих сапог, грохающих об пол совсем рядом с его ступнями, но подстроиться друг к другу получается на удивление ловко. Скоро они кружатся так, что остальные гномы только успевают выхватывать стулья с их пути. В конце Келебримбор падает перед своей дамой на одно колено и заслуживает смачный гномий поцелуй в макушку.        После танцев всех мучит жажда. Серебряный кувшин с вином ходит по кругу, и Ворчун несколько раз встает, чтобы снова наполнить его из бочонка, спрятанного в прохладной кладовой.        Под вино легко льются рассказы. Это очень гномьи рассказы: о таинственных происшествиях в старых штольнях, о том, как делили наследство троюродные кузены из-под Синих гор, о выгодных сделках и проторговавшихся купцах. То и дело рассказы переходят в споры. В вопросе о том, какие сплавы лучше всего идут на камнерезный инструмент, последним доводом становится потасовка близнецов, но по большей части гномы обходятся крепкими словами. Они много смеются, особенно Весельчак: он запрокидывает голову, и борода из косичек смешно подпрыгивает на груди. Он травит больше всего баек, а Ворчун вставляет больше всего ехидных замечаний. Впрочем, и другие не отстают, даже Высокий рассказывает несколько странных историй без начала и конца. Только один гном, Искусник, больше молчит — но старается держаться поближе к Келебримбору. В конце концов, именно на его плечо Келебримбор пристраивает голову, когда задремывает под рассказ Весельчака об охоте на рудничных крыс.        Просыпается Келебримбор оттого, что все семеро с хохотом несут его в кровать. Гномы скорее мешают друг другу, чем помогают, но все-таки умудряются дотащить его, не уронив, и утрамбовать между изголовьем и изножьем.        Легко догадаться, что ему досталась кровать Высокого, и Келебримбор спрашивает виновато:        — А как же ты?        — Да уж я найду как переночевать, — улыбается гном в густую рыжую бороду.        Келебримбор поджимает ноги, как ребенок, а Искусник укрывает его одеялом. Засыпает эльф еще до того, как раздаются первые раскаты гномьего храпа.                  

*  *  *

                Утром гномы серьезны и деловиты: собираются уходить по своим гномьим делам. Они неторопливо расчесывают и переплетают бороды, выбирают и прилаживают на пояс инструменты, готовят себе дневной перекус из остатков вчерашнего ужина. Келебримбор помогает им, и ему делается всё тревожнее.        Когда сборы закончены, Высокий становится перед ним и говорит веско:        — Запомни, Келебримбор. Мы вернемся вечером. До того не открывай никому и никого не впускай в дом. Тот, кто тебя преследует, будет пытаться тебя заполучить.        — Да. Я буду осторожен, — обещает Келебримбор. Он понимает, что гномий дом — его единственное  убежище, и готов держать оборону.        Гномы кивают ему и идут к двери.        — Не уходите, — просит Келебримбор неожиданно для себя самого. Непонятный страх сжимает ему сердце: не за себя, а за них.        — Мы не можем. Мы должны идти, — отвечает Искусник. В его голосе прорывается какая-то злая тоска.        — Ты только продержись до вечера, — бодро говорит Весельчак, — и мы вернемся, и снова будем петь с тобой песни, и накормим ужином, и напоим вином!        — Вина он и сам себе нальет, — кисло замечает Ворчун, но хлопает Келебримбора по пояснице вполне одобрительно. А потом открывает дверь и выходит. За ним тянутся другие, унося с собой бледные в утреннем свете рудничные лампы.        — Не уходи, — говорит Келебримбор еще раз, одному только Искуснику. Тот останавливается у дверей, и стоит, пропуская остальных. Они с Келебримбором смотрят друг на друга поверх голов выходящих и молчат. Потом Искусник поворачивается и последним скрывается за дверью.        Келебримбор закрывает дверь на засов.                

*  *  *

                Келебримбор не любит бездельничать. Проводив хозяев, он берется за метелку и тряпку, чтобы привести в порядок жилище гномов после вчерашнего праздника. Помело, может быть, и не порхает в его руках, как бабочка, но уж точно заглядывает в самые дальние закутки, где гнездится сор. Сегодня днем в комнате гораздо светлее, и Келебримбор с удовольствием приводит в порядок красивый и разумно устроенный гномий дом.        Он заканчивает скоблить стол и присаживается передохнуть, когда слышит стук в дверь. По прикидкам Келебримбора это еще не могут быть его гномы, и он решает, что лучше к двери даже не подходить. Но вскоре его начинают звать по имени, и голос кажется смутно знакомым. Келебримбор не может сдержать любопытство и идет посмотреть, кто пришел к нему.        Крошечное смотровое окошко в двери сделано под гномий рост, и эльфу приходится наклониться, чтобы выглянуть наружу. Увиденное его изумляет. Это точно не тот, от кого спасался Келебримбор, кем бы его преследователь ни был. Это прадед Махтан! Такой, какого Келебримбор помнит по самым ранним временам своего детства: в рабочей одежде, широкоплечий, с рыжей бородой, но совсем не похожий на гнома.        — Дай-ка мне войти, малыш Тьелпэ. Я принес тебе кое-что занятное!        Келебримбору хочется открыть дверь. Махтан — не тот, кого стоит бояться, и гномы-хозяева сами открыли бы ему двери с превеликой радостью. К тому же Келебримбору очень любопытно узнать, что принес Махтан, потому что он помнит, какими удивительными вещами была полна в детстве мастерская прадеда.        Келебримбор отодвигает засов и отворяет дверь.        Махтан заходит в дом, и Келебримбор приглашает его сесть за стол. Но глаза Махтана горят нетерпением (как, надо полагать, и у самого Келебримбора), и он сразу протягивает правнуку маленький бархатный сверток.        — Посмотри, что я тебе принес, — с лукавой улыбкой говорит он.        Келебримбор разворачивает ткань и обнаруживает красивую золотую цепочку с невероятно сложным плетением. Он берет ее в руки и рассматривает, восхищаясь тонкостью работы и пытаясь разобраться, как же она сплетена. Кажется, что форма ее звеньев противоречит самой геометрии. Восторг и предвкушение охватывают Келебримбора, как всегда перед лицом интересной задачи. Он никогда не умел сдерживать любознательность.        — Какая потрясающая работа! Как ты сделал ее? Как ты смог продеть эти малые звенья друг в друга?        — Сейчас я тебе расскажу, — снова улыбается Махтан. — Но сначала примерь ее. Ведь это подарок для тебя, Тьелпэ. Дай-ка я помогу тебе ее надеть.        Цепочка снова оказывается в руках Махтана. Он поворачивает Келебримбора к себе спиной, как ребенка, укладывает украшение вокруг его шеи и щелкает замочком. И в тот же миг тонкое золото искусного плетения превращается в железную цепь, которая стискивает горло и сковывает всё тело. Келебримбор задыхается. Гномья комната тает перед глазами, и его неотвратимо тянет туда, откуда он бежал.        — Вздерни его повыше, — слышит он окрик, и окончательно перестает существовать для гномьего дома.                        

*  *  *

                Разорванная цепочка падает с металлическим звоном, и этот звук заставляет Келебримбора прийти в себя. Он лежит на полу, и его окружают хмурые и обеспокоенные гномы.        — Это надо же быть таким дураком, Келебримбор! — бросает сердито Высокий. Это он разорвал цепочку. Конопатый и Помело помогают Келебримбору встать. Ему еще тяжело дышать, и он опускается на низкий гномий стул. Певун приносит ему стакан воды.        Гномы принимаются снимать уличную одежду. Келебримбор смотрит на них, и ему плохо. Вернулось только четверо. Весельчака, Ворчуна и Искусника нет. Келебримбор хочет спросить, где они, но не может себя заставить. Вместо этого он говорит внезапно для самого себя:        — Я сказал ему, где Девять.        Он не помнит, что именно значат его слова — но что-то непоправимо страшное.        Высокий, однако, кивает спокойно, расправляя на вешалке отсыревший плащ.        — Это не самое плохое, что можно сделать.        — Он знает, о чем говорит, — заверяет Конопатый и гладит Келебримбора по плечу. Помело насыпает ему в горсть лесных орехов. Келебримбору становится немного легче.        Гномы между тем разогревают ужин, и Келебримбор хочет помочь им, но его останавливают. Келебримбор не обижается, он знает, что половина посуды выскользнет у него из рук.        Они не говорят ни о тех, кто не вернулся, ни о глупости Келебримбора, из-за которой он едва не погиб. Что-то о рудных жилах, о запасах яблок на зиму, о дождях и о правильной проковке стали для плугов. Звучит это успокоительно, как колыбельная.        Кроватей у них теперь с избытком, и сразу после ужина Келебримбор ложится — он всё ещё чувствует слабость. Гномы, однако, пока не собираются спать. Сегодня скрипач не трогает свой инструмент, но рыжие близнецы достают флейты и принимаются играть печальные мелодии. Душа просит чего-то, но Келебримбор не понимает, чего, пока темнобородый — единственный теперь темнобородый в доме — не начинает петь. Слов Келебримбор не разбирает, кажется, их и нет. Бас, необычайно чистый и красивый, подхватывает остальные звуки, словно большими надежными руками, и возносит их. Голоса флейт, тоскливо висевшие в пустоте, обретают теперь движение и смысл.        Мутная тяжкая грусть Келебримбора незаметно становится прозрачной как хрусталь, и Келебримбор засыпает, отдаваясь волнам музыки.                        

*  *  *

                Утром гномы снова собираются уходить. Надевают свои плотные кафтаны, туго подпоясываются, закидывают за плечи мешки.        — Никому не открывай, никого не пускай, — предупреждает Высокий. — Даже не говори ни с кем. Кроме нас сюда может прийти только твой враг.        — Ни за что не буду, — соглашается Келебримбор. Ему стыдно за вчерашнее, и сегодня он намерен не повторить ошибки. Никто больше не сможет сыграть на его любопытстве и жажде знания.        Четверо гномов направляются к двери.        — Не уходите, — снова просит Келебримбор, хотя чувствует, что его просьба безнадежно запоздала.        — Мы не можем. Мы не свободны, и должны идти туда, чтобы освободиться, — непривычно серьезно отвечает старший из близнецов. Его брат кивает:        — Подожди нас. Мы обязательно вернемся и поможем тебе.        Келебримбор знает, что они не вернутся, и крепко обнимает их, жалея о том, что не догадался сделать это с теми, кто сгинул вчера.        Потом он закрывает за гномами дверь и задвигает засов.                        

*  *  *

                Сегодня Келебримбор приводит в порядок инструменты и прочий рабочий скарб, хранящийся в доме. Он ставит заплатки на кожаные фартуки и рукавицы, когда раздается стук в дверь. Келебримбор не удивлен. Он не собирается поддаваться и продолжает орудовать шилом. Но стук не прекращается, настойчивый, властный. Может быть, это его гномы почему-то вернулись до срока?        Келебримбор подходит к двери и говорит сквозь доски:        — Хозяева дома не велели пускать никого. И я не пущу.        — Хозяева дома встретили бы меня с почетом и великой любовью.        Этот голос Келебримбор вспоминает сразу. Такие не забываются никогда, и сомнений у Келебримбора нет. Он наклоняется к смотровому окошку скорее для того, чтобы дать себе время собраться с мыслями.        Да, перед ним стоит Феанор. Рабочая блуза облекает его плечи, как королевский наряд, а кожаный ремешок, опоясывающий лоб, сидит на блестящих черных волосах как драгоценный венец. Таким Келебримбор всегда помнил деда.        — Открой мне дверь, Тельпэринквар. Я пришел к тебе, как мастер к мастеру.        Сердце Келебримбора стучит заполошно. Он ждал этого невозможного разговора две тысячи лет! Сейчас он узнает, что думает о работе всей его жизни тот, с кем он так долго вел беседы и споры в своих мыслях. Тот, с кем он мечтал сравняться. Тот, за чье признание готов был отдать всё на свете.        Келебримбор снимает засов и отворяет дверь.        Феанор входит в дом, проходит к столу и ставит на него небольшой ларец. Келебримбор замирает поодаль, не решаясь заговорить.        — Подойди ко мне, Тельпэринквар. Подойди, мой любимый и единственный внук.        Келебримбор подходит, и Феанор откидывает крышку. Внутри лежит резной гребень из редкой темной кости. Дивный узор украшает его — инкрустация серебром и сверкающими драгоценными камнями. Эта работа прекрасна, и Келебримбор любуется, затаив дыхание.        — Это мой дар тебе, Тельпэринквар, — говорит Феанор. — Ты единственный мастер на свете, который может превзойти меня. Я преподношу тебе эту вещь в знак признания твоего искусства.        Феанор достает из ларца гребень, и в его руках он становится похож на диадему.        — Позволь мне  возложить это на твою голову.        Что-то внутри Келебримбора кричит, что это ложь, которая только тешит его гордыню, но он не в силах противиться. Келебримбор склоняет голову, и Феанор увенчивает его несравненным украшением.        Но едва гребень касается волос, как его зубья превращаются в железные шипы, в острые крючья и лезвия. Они колют и рвут всё тело, и снова вытягивают Келебримбора в ту реальность, из которой он хочет спастись.                        

*  *  *

                Келебримбор приходит в себя от громкого хруста, с которым крошится драгоценная резная кость. Рыжий гном давит гребень тяжелым сапогом, как ядовитого паука. Сапфиры и бриллианты, подпрыгивая, раскатываются по полу.        — Нашел кому открывать, — с досадой хмыкает Высокий.        Певун молча подает Келебримбору руку, помогая подняться, подводит к столу и дает напиться воды.        Гномов теперь только двое. Близнецов нет, и Келебримбор ни о чем не спрашивает. В слабом свете пары голубых феаноровых ламп комната кажется слишком большой и слишком холодной. «Конопатый и Помело», — думает Келебримбор с нежностью, — «Весельчак, Ворчун и Искусник». Но губы вдруг сами выговаривают совсем другое:        — Я выдал Семь.        — Это еще не конец, — отвечает Высокий мрачно.        — Совсем еще не конец, — соглашается Певун.        Келебримбор чувствует, что эти двое вкладывают в свое «еще не конец» противоположный смысл. Еще не конец тому, что делают с ним там, откуда он бежит? Либо же сам Келебримбор еще в силах сделать что-то… или, может быть, не сделать? Он раздумывает об этом некоторое время, а потом Высокий ставит перед ним тарелку с едой.        Сегодня музыка не звучит. Двое гномов говорят о какой-то жиле, в которой они надеются добыть прекрасные камни, и о том, как к ней подступиться. Потом — молчат, и Келебримбор тоже. Но когда он собирается уже попросить чернобородого взяться за скрипку, тот вдруг запевает сам.        К этой песне не нужно сопровождение. Она похожа на погребальный плач, а, может быть, и является им, потому что при всей дружбе с гномами Келебримбору не доводилось бывать на их похоронах.        Скоро Келебримбор понимает, что Певун оставляет место для второго голоса. Но Высокий молчит: сгреб бороду в левую руку и застыл, как изваяние.        Тогда Келебримбор тихо вступает сам. Поначалу петь трудно, потому что горе и страх сжимают горло. Но голос Певуна помогает. Опираясь на него, Келебримбор как по ступеням восходит вверх. Он долго поет обо всём, что хочет оплакать: о своем прекрасном  Эрегионе, о его мастерах и мастерицах, о дивной дружбе с гномами, о своей мечте сделать Средиземье лучшим домом для всех народов.        Засыпая, Келебримбор кажется себе легким и пустым.                        

*  *  *

                Когда Келебримбор просыпается, двое гномов уже собрались и готовы уходить. Он поспешно встает и идет к ним.        — Закрой за нами дверь, Келебримбор, закрой окна. И не отворяй никому, кто бы ни пришел, что бы ни говорил и какие бы подарки ни предлагал, — настойчиво повторяет Высокий.        Келебримбор согласно кивает, но Певун тихо роняет:        — Он не сможет. Никто не смог, кроме тебя. И за ним-то никто не придет, чтобы вызволить.        — Это не значит, что можно сдаться, — отвечает Высокий.        — Не значит, нет, — соглашается Певун. — Всё равно нужно идти до конца.        И они поворачиваются к двери. Келебримбор шагает за ними.        — Не уходите. Пожалуйста. Вы ведь можете не идти, я знаю.        Двое снова глядят на него, как будто пытаются подобрать слова.        — Мы связаны, и никто не может освободить нас, — говорит Высокий.        Певун добавляет:        — Всё, что мы начинаем во благо, кончается лихом. Зря ты выбрал в защитники нас.        Келебримбор качает головой и вдруг улыбается. Оттого, что всё, наконец, решилось и скоро закончится, ему становится легко.        — Не зря. Я был не один. Спасибо вам. Всем вам.        Он тянется к Высокому, чтобы обнять на прощанье, но тот жестом останавливает его.        — Не прощайся. Скоро ты будешь с нами.        Тогда Келебримбор оборачивается к Певуну, но тот тоже качает головой.        — Не прощайся. Скоро я буду с тобой.        Гномы уходят, и Келебримбор затворяет за ними дверь и запирает ее на засов. Ему страшно, но гораздо меньше, чем он ожидал.                        

*  *  *

                Сегодня у Келебримбора уже нет сил делать что-то полезное, и он просто ждет, сидя у низкого гномьего стола. Стук снаружи заставляет его вздрогнуть.        Он поднимается, идет к двери и молча слушает, прижавшись лбом к дубовым доскам.        — Открой мне, Тьелпэ! Открой же, прошу!        Келебримбор опускается на колени перед смотровым окошком, хотя в этом нет нужды. Он понял, кого увидит, еще до того, как услышал голос.        По ту сторону двери стоит отец.        Куруфин Искусный высок, утонченно красив и ничуть не похож на молчаливого гнома с серебряными украшениями в бороде и молотком рудознатца на поясе, который ушел два дня назад и не вернулся.        Какая-то часть Келебримбора твердит ему, что тот, за дверью, не может быть его отцом. Но голос с той стороны так печален и так трогает душу:        — Неужели ты снова отречешься от меня?        И Келебримбор снимает засов и отворяет дверь.        Куруфин входит и становится напротив Келебримбора. С горечью он говорит:        — Ты предал меня, Тьелпэ. Оставил меня в самый трудный час моей жизни, когда твоя поддержка была мне нужнее всего.        Келебримбор молчит. Слишком часто он отвечал на это в своих мыслях, чтобы говорить теперь. Куруфин продолжает:        — Но я прощаю тебя. Я прощаю тебя, Тьелпэ, потому что ты мой сын, и я люблю тебя.        Это не то, что разум Келебримбора полагает правильным, но душа его трепещет от этих слов. А Куруфин достает из кармана красное спелое яблоко и протягивает Келебримбору.        — Возьми, Тьелпэ. Возьми в знак того, что мы помирились.        Келебримбор молча качает головой. Яблоко прекрасно, как сама жизнь. Такие не растут по эту сторону Моря, это яблоко из валинорских садов. Но вместе с тем Келебримбор знает откуда-то, что взять это яблоко — значит погибнуть.        — Уж не яда ли ты боишься? — усмехается Куруфин.        Он достает кинжал и разрезает яблоко пополам. Румяную половину он протягивает сыну, а сам с хрустом откусывает от светлой.        — Ну же! Раздели со мной трапезу, как положено хорошему сыну.        Будто против воли Келебримбор поднимает руку и кусает яблоко. Оно сладкое и духовитое. Но стоит проглотить кусочек, и Келебримбору делается так больно, как будто множество копий пронзают его изнутри. Ему кажется даже, что он видит окровавленные наконечники, выходящие из его груди. Он не может вздохнуть и почему-то не может даже упасть.        Келебримбор понимает, что сейчас по-настоящему умрет.        В последний раз, туманящимся взглядом, он оглядывает гномий дом. Того, кто притворялся отцом, уже нет. Но Келебримбор не один. Певун вернулся, как и обещал. Его лампа сияет ярким дивным огнем, золотым и серебряным. Он подходит к Келебримбору и берет его холодеющую руку. Помутневший взгляд Келебримбора уже не может различить, есть ли у него борода и какого он роста. Но голос, похожий на звон арфы, звучит ясно и громко:        — Не бойся, Тьелпэ. Смерти нет.        И Келебримбор умирает.                        

*  *  *

                Келебримбор лежит в хрустальном гробу. Он не может пошевелиться, да и желания такого у него нет. Всё, что ему хочется — это смотреть, как разноцветные сполохи переливаются на хрустальных гранях. Света здесь вдоволь, он постоянно меняется, как будто дышит, и следить за его игрой кажется лучшим способом провести время до конца мира.        Вокруг гроба несут бдение семеро. Теперь их фэар приняли свои прирожденные облики, и они стоят, высокие и прекрасные. Близнецы с волосами цвета пламени замерли в изножье, как две тонкие свечи. Возле бедер Келебримбора, по обе стороны — пылкий беловолосый Охотник и Темный, с нежным и бледным лицом. По левую руку Келебримбора склонил голову Благородный, по правую глядит ввысь Песнопевец. В изголовье стоит Мастер. Его ладони покоятся на несокрушимой хрустальной крышке, и хотя они не касаются Келебримбора, он чувствует их тепло.        Времени как будто нет в Мандосе, и сна нет, но есть целительный покой, и в этот покой погружен Келебримбор под защитой прозрачного хрусталя и своих семерых стражей. Во всей Арде нет прибежища надёжней. Келебримбор лежит, и раны, которые нанес Саурон его душе, затягиваются и исцеляются вместе с памятью о ранах, которые терзали его тело.        И когда наступает срок, к хрустальному гробу подходит женщина. В мире живых она часто скрывает лицо вуалью, но в Мандосе ее лицо всегда открыто, ведь то, что было скорбью там, оборачивается здесь надеждой.        Семеро расступаются перед ней, и она касается белоснежной рукой прозрачного саркофага.        Хрусталь рассыпается на тысячи сверкающих осколков, но они не осыпаются, разрезая призрачную плоть, а парят мерцающим облаком, как ледяные кристаллы в сильный мороз, и тонко звенят. Свет, не имеющий источника, но пронизывающий всё это место, играет в их гранях. И как ледяная пыль в воздухе, осколки тают и вскоре совсем исчезают.        Тогда Владычица Надежды склоняется и целует Келебримбора в лоб. От ее губ исходит одновременно тепло и прохлада, и это как будто пробуждает Келебримбора. Силы наполняют то призрачное тело, которым фэа представляет сама себя. Келебримбор поднимает голову, садится, встает.        — Идем, Келебримбор, — зовет Ниэнна. — Ты отдохнул, и теперь настало время для труда. Тебе придется поработать, чтобы подготовить свою душу к возвращению в мир живых. Но я и мои братья поможем тебе. Идем.        Келебримбор делает несколько шагов за валиэ — и оглядывается. Мастер глядит ему вслед, прижав ладони к груди. Охотник машет рукой. Песнопевец улыбается, и Келебримбору кажется, что тот тоже может пойти сейчас за Ниэнной — но, конечно, не пойдет один.        — А как же они? — спрашивает Келебримбор.        Неожиданная улыбка трогает губы Ниэнны.        — Ты же знаешь, как упрямы гномы, Келебримбор. Но и их время придет. И, может быть, гораздо раньше, чем  полагают иные… и они сами. Гораздо раньше.