Снег в Неаполе

      Что есть моя любовь к тебе, как не одержимость? Признаться себе, что это именно она — любовь — сложно. Но я с недавних пор честна. С собой.       Слышу твоё хрипловатое «Ах, Софи…» и тут-же взрываюсь. Возношусь ко Христу и низвергаюсь в ад. Моё имя в твоём горле, на твоём языке, на губах… Ничего нет слаще моих снов, в которых я смелее чем в реальности, в которых я говорю тебе прямо о своих чувствах…       Когда ты мне повстречалась, я ещё не курила так много и взатяг. Ты научила меня плохому. Выдернула из оков скуки и благопристойности. Угостила яблоком раздора. Ты слепила меня нынешнюю, высекла из мрамора чопорности, как Коррадинни свою весталку.       Катя. Екатерина Григорьевна. Катенька… Ненавижу! Люблю…       Люблю смотреть на твой нежный овал лица, на маленькое розовое ушко с ослепительными бриллиантами, за которое ты вечно заправляешь нервным жестом локон. О, локоны… Меня покорили твои локоны с холодным платиновым блеском русской зимы… Кажется, порой: заройся в них носом — тут же ощутишь аромат хрусткого снега. Я не видела снега в Неаполе. Его не случается в наших краях. Но вот, ты появилась, и теперь он здесь. На краешке песцового воротника твоей роскошной шубы, на плече твоего мужа — убийцы…       Твой смех звонок, как ручей и всегда вульгарен — матроны из соборного прихода всегда шепчутся за твоей спиной. Я слышала их злые язвы-слова, стоя рядом в толпе и провожая тебя и Гончарова глазами. А теперь уже мы с тобой идём под руку, ловим в спины ожоги взглядов и отголоски ненависти. Матроны злы и завистливы, тонут в своей святой набожности и сочатся бессилием. Они — грешники с пятого круга преисподней. Гневливицы, что вязнут в смоле своей несдержанной ярости.       И черт с ними!       Пусть, Катя! Пусть шепчут, да хоть кричат! Ничего не важно. Важно лишь, что ты смотришь мне в глаза. Смотришь своими синими льдинами, а я тону… Во всех великих русских реках и озёрах сразу. Я знаю только о Волге и Байкале. Но ты рассказывала мне о Лене. Лена ведь женское имя? Оказывается, ещё и река…       С тобой я так много узнала! О нет, ты не мудра академически. Но глубинная житейская мудрость — бьёт в тебе через край. А я пью, не в силах утолить жажду.       Каждый раз, когда ты подносишь сигарету к своим алым губам и вдыхаешь дым… Катя, это так странно, знаешь ли… Мне хочется, до одури, стать этим дымом. Раствориться в тебе, проникнуть в грудь, ближе к горячему сердцу, к душе.       Ты грех, Катерина Григорьевна. И божество. Я больше не верю ни во что, кроме тебя одной. Тебе предаю свою душу и сердце…       Всё, о чëм я молю Бога и Мадонну, в которых перестала верить — это твоё дыхание! В тесной лодке, в промокших мехах, ты лежишь у моих ног, и нет ничего важнее сейчас, кроме твоего дыхания.       Я знаю, твоя рана серьëзная. Белый горностай обагрился россыпью драгоценных гранатов. Но шанс есть, если наш провожатый успеет догрести к берегу. Шанс есть, Катенька!       Снег твоих локонов рассыпается в моих руках, льды бездонного Байкала окатывают меня волнами из-под твоих ресниц. Ты шепчешь мне неистово то: «Спасите же Гончарова!», то: «Холодно ногам…», то «Ах, Софи…». А я шепчу едва сдерживая крик лишь: «Дыши! Дыши, моя Катя!»       Вода за бортом плещет, грозит утянуть на дно. Темнота сгущается, звезды мерцают в осеннем небе твоими любимыми бриллиантами. Выстрелы уже далеко, но страх не разжимает своих каленных тисков на моём сердце. Потому как, исчезни из этого мира твоё дыхание — исчезну и я.