До встречи на Рождество

      Полосатый кот уснул около рождественской ели, убаюканный песнями и сказками о вечном. Но наша история произошла не под этой елью и не с этим котом, но она тоже — о вечности.

***

      В семье Кудесовых никогда не было бездарных детей. Фамилия потомственных сибирских магов предначертала наследникам этого рода большое будущее, в чем Мирон ни разу не усомнился. Ему самому достался дар управления стихией огня, один из самых благословленных даров колдовского мира. Младший брат его, Федор, был наделен способностью толковать мысли животных, а сестра, Дорофейка, обладала возможностью менять свой лик как только сама пожелает. Дядька родной тоже был стихийником и повелевал ветрами, а матушка властвовала над землей. Три первородных элемента на семью — небывалая удача, и Мирон несказанно гордился тем, что унаследовал дар огня. Но в то же время ненавидел его всем сердцем.       Все началось прошлой зимой, ровно за один год до сегодняшнего дня, в который празднуется Рождество. Вообще, это исконно людской праздник, который отмечают на той стороне мира, но и здесь, на родине колдунов и волшебниц, этот день имеет огромное значение, ведь особенно сегодня вера человечества в благое и светлое становится сильнее всего, даже сильнее, чем в канун Нового года. И вера эта, не омраченная завистью и ложью, устремляется сюда, наполняя чашу чистой магии. Рождество считается днем противоположным Каравайчику, когда ведущие ковены мира отдают свое волшебство людям. Два праздника, когда два мира становятся чуточку ближе.       И ровно за один год до Рождества Мирон встретил того, кого встречать не желал бы никогда. Того, кто заставил полыхать искру в камне судьбинного перстня синим пламенем.       Кузнец неосознанно дотронулся пальцами до голубого турмалина в цвет его глаз и нахмурился. Молчит искра, не горит, не пульсирует — оно и понятно, герр Кёнинг сейчас далеко, в своих бескрайних холодных владениях, что на севере Германии, в Уралград нескоро заявится, как и его сын. Да и что толку ждать, если Энгель четко дал понять, что больше встречаться с Мироном он не собирается. Не прельстило ему, графскому сыночку, что в суженные ему напророчили кузнеца из простой семьи, хоть и наделенного стихийным даром. Его таким не удивишь, ведь Энгель Кёнинг сам — маг снежной бури, которому подвластны ветра, снега, метели и лед, которым обросло его гордое сердце. Все это статус сказался, наследство в виде земель бескрайних и сундуки с камнями драгоценными. Мирон помнил, как при первом же взгляде, каким окинул кузницу, гордец бросил небрежно, что сам он и сто, и двести таких купить сможет. Да только самого важного не купишь.       Колокольчик, что висел над входной дверью, вдруг звонко запел, оповещая о посетителе. Мирон даже не сразу руку от перстня отнял, и сердце его забилось чаще, словно предателем обратилось. Но секундное наваждение спало сразу, как только на пол посыпал снег с оранжевых уг, а гость откинул капюшон, дав волю буйным синим волосам. На то, чтобы признать родную сестру, кузнецу потребовалось пара мгновений, а потом он широко улыбнулся в ответ на довольный прищур.       — Привет, братец. Маменька сказала сначала к тебе, а потом вместе домой на ужин. Сегодня Рождество, — напомнила она, словно Мирон мог об этом забыть. Не забыл, да и вряд ли сможет. Именно в похожий вечер на пороге его кузницы появился гордый немецкий принц. — Эй, слышишь меня? — надулась сестра, вперив руки в бока.       — Хорошо, Дар. Я доделаю кое-что, и мы пойдем. Договорились?       — Договорились, — легко согласилась она, тут же заинтересовавшись витриной. Но на полпути обернулась и серьезно спросила: — Не пришел?       Мирон замер. В такие моменты он забывал, что Дорофее всего двенадцать — уж слишком она внимательной была к чужим чувствам, сразу разгадала его печаль. Скрывать от нее, что после встречи с Энгелем он ждал его возвращения, смысла не имело, Дар в тот же день обо всем прознала. Это вам не Федор, который только с единорогами и жар-птицами балакает, она — женщина, в придачу еще и ведьма. Но Мирон мог собой гордиться, ведь о горе его только младшая сестренка и знала, поклявшись его секрет унести с собой в ведьминский огонь. Слишком громкие слова для такой-то малышки, но Дорофейка никогда не лгала.       — Нет, — наконец ответил кузнец, отведя глаза в сторону. — Да и чего печалиться? С самого начала все было…       — И ничего не ясно, — перебила его ведьмочка, по-взрослому нахмурив брови. — Маменька всегда говорила, что один раз суженного увидишь — вовек его не забудешь.       «А я и не забыл», — хотел было заявить Мирон, но сказал совсем другое:       — Иногда, Дар, все не так, как в маминых сказках. И это не так уж и плохо. У меня есть вы, — маг широко улыбнулся и развел в сторону могучие руки, словно этим жестом хотел показать весь тот мир, который у него есть без Энгеля. — И к тому же его я совсем не знаю.       — Но можешь узнать и стать счастливее, — заметила Дорофея, сделав к нему шаг. — Ведь если чего-то не сделаешь, будешь жалеть об этом больше, чем если бы сделал и ошибся.       — Где ж маменька тебя такую взяла? — проворчал Мирон, недовольно скривив губы.       — В цветной капусте нашла, — серьезно сказала сестра, а потом хихикнула. — Я просто хочу, чтобы ты улыбался. И мама хочет, и папа. И Федор, хоть он и оболтус.       — Зато обручен, — философски заметил кузнец и подался в сторону, дабы повесить на крюк над очагом чайник, чтоб грелся. Работы еще много, а эта марфушка наверняка целый день в своей школе ничего не ела.       — Зато обручен, — задумчиво повторила Дорофея, а потом улыбнулась, словно вспомнила а чем-то приятном. — Если бы Аглая не взяла его за шкирку, он бы так всю жизнь со своими единорогами и прожил.       — Аглая — невероятная ведьма и точно станет хорошей женой, — знающе подтвердил Мирон, а сам подумал о том, что всем было бы проще, будь Энгель тоже — сыном лесоруба, а не наследником далекого немецкого графства.       Кузнец помнил тот день, когда впервые увидел брата с той девушкой, с которой ему предстояло пройти всю жизнь рука об руку. Высокая, крепкая, чернокосая, с невероятно подвижными бровями, Аглая произвела впечатление неизгладимое даже на маменькиного фамильяра — толстого и невозмутимого Степана. И Федор выглядел рядом с ней не сказать, что странно — непривычно. Худой, невзрачного лица, он был неприметным до тех пор, но рядом с Аглаей словно бы расправил крылья, словно бы она раскрыла его личность; брат осмелел, почувствовав ту поддержку, которую ему не могла оказать семья. И в этом Мирон видел истинное предназначение любви — в том, чтобы раскрыться рядом с родным человеком, чтобы воспылать, как самый яркий пламень, чтобы воссиять, как самый острый колдовской меч.       — И Федор счастлив с ней, — продолжила Дар, и кузнец не сразу поймал нить разговора обратно.       — Я знаю, к чему ты клонишь, — обреченно вздохнул Мирон, оперевшись широкими ладонями о стол и опустив голову. Темные пряди, выбившиеся из косы, перекрывали лицо. — Но не в моей власти изменить то, что сейчас происходит.       — А в чьей же? В моей? Может, во власти маменьки? Или Федора? Ты такой взрослый, Мирон, но иногда ведешь себя как ребенок, — сообщила сестра, в несколько шагов оказавшись рядом. — Ты просто тратишь жизнь на одиночество и упрямство.       — А тебе всего одиннадцать лет. Негоже тебе лезть в такие дела, — сухо сказал кузнец, сжав ладони в кулаки и исподлобья глянув на сестру. — Я сам решу, что мне делать.       — И что ты решишь? Бездействовать? Это же так по-взрослому! — надулась Дорофея, а ее колдовские зеленые глаза полыхнули недобрым огнем. Цвет глаз она никогда не меняла, хотя могла, всегда оставляла их двумя яркими изумрудами, зловещими и не по годам мудрыми. И Мирон невольно робел от силы этого взгляда.       — Дар, это правда не твое дело, — почти что с мольбой заговорил кузнец, сняв с крюка закипевший чайник. — Оставь это.       — Такими темпами я быстрее встречу своего суженного, — проворчала сестра, тяжело вздохнув. Свой камень-оберег она получит только через четыре года, но в чем-то она была права: с таким настроем Мирон действительно может остаться один-одинешенек. И будет это только его вина.       Дорофея хмуро взглянула на кружку пряного чая и пододвинутую в знак перемирия корзинку с чуть подсохшим печеньем. Брат уселся напротив, тяжко вздохнув, и толстая коса его тяготила плечо. В кузнице жарко, огнем и сталью пахнет, но вместе с тем хвоей и праздником приближающимся. Что ж еще можно желать в предрождественский вечер, кроме как сидеть за дубовым столом с младшей сестрой и пить чай с корицей и жевать имбирное печенье? Мирон за свои двадцать пять полных лет успел узнать, что значит и счастье, и печаль, и под определение последнего данный момент явно не подходил. И пусть искра в турмалиновом перстне не горит и не полыхает, как у Федора, зато есть у кузнеца сердце жаркое и огромное, способное обнять целый мир целиком. И когда придет время, в нем обязательно найдется место для немецкого принца, родом из далекой Колдовской Германии.       — Покажи дракона, — вдруг попросила Дорофея. — Ты же его доделал, да?       — Доделал, — кивнул Мирон и поднялся со стула, уйдя в подсобку, а вернулся с нечто закрытым плотной тканью.       Он начал делать форму еще в прошлом году, немного спустя после визита герра Кёнинга. А несколько дней назад, когда она, наконец, была готова, отлил статуэтку из той стали, из которой привык ковать колдовские мечи, из холодного непокорного металла. И вот, Мирон сдернул ткань, открыв миру величественный стан ледяного дракона с распахнутыми крыльями и клыкастой пастью. Но вместе с тем зверь был красив и изящен, как принц, которого заковали в стальную чешую, наслав проклятье. И ничего не выдавало его печали, кроме блестящих голубых глаз из турмалина.       Не нужно быть мудрецом, чтобы сказать, чей образ был взят за основу при создании этого ледяного змея.       — Он такой прекрасный, — пораженно выдохнула сестра, самым кончиком пальца коснувшись оскаленной морды.       — Ты еще не видела основного, — заулыбался Мирон, а потом взмахнул рукой, и дракон вдруг вспыхнул огнем и ожил. Взмахнул огромными крыльями, щелкнул пастью и издал пронзительный рык. Но не прошло и минуты, как он утихомирился и замер, сверкнул голубыми глазенками и принюхался.       — Сначала фырчит, а потом думает, — засмеялась Дорофейка, но от змея все же предпочла держаться подальше.       — Да. Боится просто, — в оправдание сказал Мирон, а потом его колдовской пламень истлел, и дракон вновь стал неподвижной статуей, только вот теперь не злобой от него веяло, а интересом ко всему, что его окружало. — При рождение драконы всегда такие.       — Но он — не настоящий дракон, — заметила Дар, недоверчиво глядя на брата.       — Все, в чем есть хоть капелька волшебства — настоящее. Просто дай ему шанс.       — А ты — дай шанс Энгелю, — неожиданно сказала сестра, не глядя на Мирона — продолжала изучать стальную статую.       — Да при чем же он тут? — раздраженно спросил кузнец, но ответа не дождался, потому что входная дверь скрипнула, а колокольчик зазвенел, предупреждая об очередном госте. Кого это занесло сюда в канун Рождества?       — Прошу прощения, но мы уже закрыты, — сообщил Мирон человеку в меховой накидке.       — Отчего же никак это не обозначили на входе? — четко и холодно поинтересовался посетитель и тут откинул свой капюшон, открыв лицо, как сам кузнец своего дракона парой минут раннее.       Если бы не был так удивлен, то обязательно бы отметил, что Энгель неуловимо изменился. То ли платиновые волосы, которые он помнил едва прикрывающими уши, отросли и теперь были собраны в короткий хвостик на затылке, то ли скулы стали острее, то ли кожа — белее, а может глаза голубые вдруг превратились в две ледяные глубины. Но он ничего этого не заметил, ведь сердце его жаркое вдруг воспылало, а перстень вспыхнул ярким синим цветом. И янтарь на руке Энгеля тоже воссиял теплым огнем.       Снежному принцу не место в колдовской кузнице, ведь он может расплавиться, как ледяная скульптура под летним солнцем. Поэтому Мирон ненавидел свой дар, ведь холоду и огню никогда не совладать друг с другом, никогда не быть вместе. И перстни сейчас сияют в унисон, будто бы в насмешку, ведь кузнец и коснуться бы побоялся наверняка холодной бледно кожи, что едва-едва была натянута на кости. Эта странно прекрасная аристократичная худоба.       — Ты словно решил сожрать меня одним лишь взглядом, — бесстрастно заметил Энгель, а потом перевел взгляд куда-то Мирону за спину. — Еще и при ребенке.       — Ребенок уже уходит, — радостно сообщила Дар, схватила свою сумку, тряхнула синими волосами и сиганула к выходу. Только на пороге обернулась и протараторила: — Я дам твоему дракону шанс, — и хлопнула дверью.       — Простите за сестру… она еще мала, — рассеянно произнес кузнец, тряхнув головой. Какое странное наваждение.       — Лучше бы за себя извинился, — не голос, перезвон льдинок. — Столько бумаги истратил на письма — и ни одного ответа. Невежа уральский.       — Прошу прощения, но… — начал было Мирон, но только закончить не успел.       — Так-то лучше, — выдал Энгель, а потом прошелся по кузнице, словно являлся ее хозяином.       — Что вы здесь делаете? — снова спросил кузнец, совершенно не зная, как толковать эту ситуацию.       — Что делаю? — вдруг взбеленился Энгель, резко обернувшись. Глаза его горели яростью похлеще турмалинового перстня на пальце Мирона. — Я проехал сотни километров, чтобы услышать это?       — Не понимаю, — вздохнул кузнец, скрестив могучие руки на груди. Возиться с капризным графским сынком в канун Рождества он не собирался, будь он хоть трижды его суженным. — От вас не было вестей год, а сейчас вы просто заявились на порог моего дома и требуете с меня исполнение каких-то известных только вам обязательств.       — Не было вестей? — эхом повторил Энгель, а плечи его затряслись, и весь он показался таким маленьким и беззащитным. Мирон раньше не замечал даже, что гордый Снежный принц едва ли до середины груди ему доставал. — А письма?..       — О каких письмах вы мне толкуете? — вздохнув, поинтересовался кузнец, но заметив обреченность на дне льдисто-голубых глаз, начал догадываться. — Прежде чем вы скажете что-то еще, я заверю, что никаких писем в течение прошлого года не получал. Вернее, не получал их от вас, — поспешил добавить кузнец, припомнив, сколько вестей от матери лежит у него на столе.       — Но я писал… каждую неделю писал! Как же так? — вопрошал Энгель, стоя посреди кузницы и смотрел на Мирона так, словно он мог знать ответы на все его вопросы. — Это все отец. Он с самого начала этого не хотел.       — Чего не хотел? — насторожился маг.       — Того, чтоб я с тобой был, — совершенно будничным тоном, будто рассказывал о погоде, сообщил младший Кёнинг, совершенно занятый своими мыслями, а у Мирона перед глазами весь предыдущий год так и промчался.       — То есть?.. То есть вы приехали сюда, чтобы — что? — смакуя каждое слово, уточнил кузнец, сделав несколько шагов к Энгелю. Молодой герр выпрямился, словно приготовился держать удар, а сам хозяин мастерской поздно осознал, что голос его от напряжения прозвучал угрожающе.       — К тебе приехал. Потому что не могу так больше. А гнать будешь — не уйду! — ощетинился Энгель, а Мирон с насмешкой подумал о том, что коли захотел бы он его прогнать, то давно бы за шкирку вышвырнул на улицу, как котенка. Но не сделает так ни за что.       В кузнице жарко, и Снежному принцу здесь не место, но от тепла бледные щеки только разрумянились, да глаза голубые заблестели. Кузнецу никогда не растопить ледяного сердца, но под Рождество дано случиться всякому чуду.       — Не прогоню, — заверил его Мирон, когда молчание затянулось, и сделал еще пару шагов вперед. Граф молчал, не смея и движения лишнего сделать, все стоял и смотрел снизу вверх, а взгляд упрямства полный, как у мальчишки. Да не мальчишкой ли он был? Молодой совсем, отчаянный, вон, от родителя, кажись, сбежал. И двадцати-то, наверное, еще нет. Маленький непокорный дракон. — Сядьте. Я чаю налью. Совсем околели, поди, с дороги.       — Я маг снежной бури, — горделиво напомнил Энгель, но прикусил язык, когда Мирон протянул к нему свои сильные, темные от сажи руки. Шею вытянул в ожидании, но ничего, кроме того, как кузнец снял с него косматую накидку, не произошло.       — Я помню, — усмехнулся тот, обнажив ровные зубы. — И что же мне вам, льда растопить?       — Не дерзи, — огрызнулся граф, а румянец стал ярче. — Почему на «вы»?       — Потому что вы маг снежной бури, а я — уральский невежа, — сказал кузнец и снова поставил чайник.       — Извини, — буркнул Энгель, а потом неожиданно поднял на него взгляд, и глаза в цвет камня-турмалина восторженно и гордо заблестели. — Я помню твое имя. Мирон.       — Велика радость, — хмыкнул кузнец. — Я твое тоже помню, Энгель. Никогда не забывал. И не забуду.       Собственное имя, произнесенная его устами, заставило молодого герра вздрогнуть и поджать губы. Сбежал из дома, чтобы под Рождество оказаться в кузнице, хоть и весьма известной в Уралграде, но все-таки самой простой. Чего ж он хотел этим добиться? Насолить отцу? Доказать собственную независимость? Мирон не понимал и отказывался верить, что все это — ради него самого, ведь в свою очередь он ничего за целый год даже не попытался предпринять. А это трусливо и стыдно. Молодой дракон оказался куда храбрее огненного феникса.       Метель стучалась в расписанное морозом окно, добиваясь ответа. Дорофейка конечно же скажет матери, что Мирон не придет на ужин, но будет ли в этом смысл — не приходить? Будет ли смысл жертвовать временем с семьей ради графского сына? Кузнец не знал, но сердце его пламенное билось сильнее обычного, обжигая грудь. А молчание холодило ладони.       — Искусная работа, — вдруг тихо и хрипло сказал Энгель, а маг только что заметил, что все это время нежданный гость изучал стального дракона, застывшего посреди стола.       — Спасибо, — тоже едва слышно поблагодарил Мирон, наконец, поймав его взгляд.       Самый чистый из ледников, что властвовал на вершинах гор, столкнулся с янтарем, что пускал сквозь себя обжигающие солнечные лучи. Но не было в этом противостояния, было лишь бесконечное влечение, такое же обжигающее, как пламя в очаге колдовской кузницы. И это было удивительно, ведь огонь и лед никогда не смогут создать что-то гармоничное, что-то правильное и привычное. Как не смогут сойтись графский сын и простой кузнец, только вот камни-обереги никогда не ошибаются, и с этим согласны даже звезды, что светили в эту рождественскую ночь.       Мирон смотрел в голубые глаза и видел собственное отражение, думая о том, что эта встреча не была случайной, ведь ничего не происходит просто так. Так отчего же именно сегодня, спустя ровно год, на порог его заявился тот, кто не давал покоя долгие ночи? Кто глядел сквозь сон осуждающе и холодно? А сейчас сидел на дубовом стуле и большими глазенками смотрел то на мага, то на дракона стального. Чудеса какие-то.       Но чудеса чудесами, а сердце неугомонное так и бьется о грудную клетку, словно птица-феникс, жаждущая обрести свободу рядом с ледяным драконом. И Мирон страшится этого влечения, этого непреодолимого желания коснуться худых рук, огладить острое лицо и оцеловать тонкие губы. Маменькины сказки оказались правдой, а могучий кузнец едва ли справляется со своим буйным разумом, какой позор.       — Я тоже так могу, — вдруг сказал Энгель и, не дождавшись хоть какой-то реакции, взмахнул руками. Окно вдруг распахнулось, впуская в кузницу метель и снег. Но Мирон не мог и слова сказать, наблюдая за тем, как в невероятном хороводе пляшут кристаллики льда, образуя причудливую фигуру. И вот под самым потолком закружила птица, сотканная из льда и стужи, в стеклянных перьях ее отражался пламень очага, и вся она словно — дикая смесь огня и холода. А в глазах ее кузнец увидел янтарь.       — Впечатляюще, — только и смог выдавить кузнец, и тут же засвистел чайник, отвлекая от порочных мыслей, а ледяной феникс опустился на стол рядом с драконом и замер. — И… что ты собираешься делать дальше?       — Жить с тобой, — просто отозвался Энгель, а маг едва ли не уронил чугунный чайник.       — Вот так сразу? — опешил Мирон, внимательно глядя в голубые, такие доверчивые глаза. — А твой дом? Семья-то в конце концов?       — Мать сказала, что если я не уеду из этого змеиного гнезда сейчас, навсегда там останусь. Еще и без тебя, — добавил он с таким видом, словно это было решающим аргументом. Вот так легко говорил о чувствах.       — Ты меня совсем не знаешь. Как и я тебя, — хмуро заметил кузнец, разлив кипяток и поставив перед гостем всю ту же корзину с печеньем.       — И что? Камни зажглись — видишь? — Энгель продемонстрировал свой янтарный перстень и широко улыбнулся. Но тут же улыбка его погасла. — Мои родители — не связанные. Их брак был распланирован, и они оба глубоко несчастны. Я не хочу так.       — Как это — не связанные? А что же случилось с их настоящей парой? — спросил, а после подумал, что ответ ему, вероятнее всего, не понравится.       — Они так и живут порознь. Но мать постоянно говорит, как сильно любит ту женщину, которую оставила в столице из-за консервативных взглядов своей семьи. По их мнению это неправильно.       — Что неправильно? — непонятно почему разозлился Мирон. — Чтобы женщина любила женщину? Это все предрассудки людского мира — не нашего!       — Поэтому отец не хотел, чтобы я был с тобой. Он из того же теста. Но его избранный — мужчина. Я не хочу повторять их ошибок, вот и все. Поэтому сбежал. Через десяток лет даже закаленные консерваторы не смогут перечить выбору камня-оберега, но я не хочу ждать так долго.       Мирон, пораженный чужой историей, так и стоял с чайником, глядя на графского сына, еще не зрелого мальчишку с сердцем льва и упрямством, которому бы позавидовал камень. И приехал он в Уралград ради него, чтобы быть вместе и воплотить в жизнь все те чудесные сказки о вечной и чистой любви. Камни-обереги никогда не ошибаются, и это было абсолютной правдой. Магия советуется с сердцем и судьбой, прежде чем найти избранных, так гласят придания, и Мирон был уверен, что они не лгали. От одного лишь взгляда на Энгеля бросала в жар, а турмалин загорался ярче. Никто точно не скажет, в какой момент после встречи судьбинные амулеты потухают, тем более, что эта встреча уже вторая. Говорят, искры перестают пульсировать и светиться после первого поцелуя, а говорят, что после душевного умиротворения, когда оба окончательно принимают тот факт, что являются родными друг другу.       Ни поцелуя, ни душевного умиротворения не было, поэтому перстень жег и полыхал, как рождественский фонарь, и поделать с этим ничего невозможно. Если, конечно, рассуждать только в поэтичном ключе.       — Тогда оставайся, — выдохнул Мирон. — Здесь, со мной. Навсегда оставайся.       — Навсегда, — эхом повторил герр, торопливо изучая его лицо, словно пытался запечатлеть каждую родинку, каждую черточку его лица.       Метель завывала за распахнутым огнем, на улицах народ собирался на праздник Рождества, готовясь встретить из мира людей поток чистой магии, что позволит колдовской стороне процветать и творить чудеса, а после делиться этим с немагическим своим отражением. У каждого из миров свои извечные дилеммы, которые решить способны лишь они сами, но однажды наступит час, когда ни войне, ни гонениям, ни ненависти не будет места как среди чародеев, так и среди простого люда. Таков был путь.       А пока на улицах загораются огни и льются веселые песни, пока пахнет отовсюду имбирным печеньем и хвоей, пока бывалые колдуны рассказывают сказки, в очаге кузницы горит огонь. Яркий и необузданный, как жар, исходящий от тел, как страсть, что бушует в сердцах, в тех, которые несправедливо пробыли в разлуке друг от друга по вине напуганных новшествами стариков. Да и было ли это новшеством? Всего лишь спрятанная ото всех истина, которой, наконец, дал волю новый прекрасный мир.       Мирон все глядел в прекрасные ледяные глаза и видел в них отблеск собственного пламени, что сейчас прожигал его тело насквозь. Видел то же не озвученное желание касаться упоенно и долго, плавиться от объятий и поцелуев. И все страшился, не растает ли ледяной дракон от его горячей кожи, не исчезнет ли. Словно в ответ на его немой вопрос Энгель вдруг поднялся со своего стула и почти без сомнений двинулся в его сторону, кузнец только и видел, как граф сжал пальцами края манжетов. Вокруг сразу стало жарче, несмотря на раскрытое настежь окно.       — Что ты писал в тех письмах? — поинтересовался маг, а думал совсем о ином. Не о порочном — о желанном, о тонких запястьях и румяных щеках, о наверняка мягких волосах и морозе, которым окутан его избранный, словно одеялом.       — Просил прощения, — прошептал граф, подавшись ближе. — За грубость в первую встречу. Ты… помнишь?       — О том, как сказал, что купишь и сто, и двести таких кузниц? — уточнил Мирон, не сдержав улыбку.       — Я не в унижение! Я хотел сказать, что тебе куплю, тебе… сколько захочешь! — зарделся Энгель, смутившись.       — Да мне ничего другого, кроме любви твоей, и не надо. Ни кузниц, ни драгоценностей каких. Только ты, — заверил хозяин мастерской и на удачу протянул к нему широкую ладонь. Но графский сын ее не сжал, щекой коснулся в нежности небывалой, Мирон даже вздрогнул от неожиданности такой, а потом и сам большим пальцем щеку огладил.       — Мне тоже. Только ты нужен.       И слова эти, робкие, но все же пронизанные ледяной уверенностью, стали последней каплей. Их словно бы прибило друг к другу, и пламя с холодом сошлись не в битве — в танце столь прекрасном, что слепило глаза. В кузнице был закуток, где принято отдыхать, и Мирон видел необходимость пройти туда, но отчего-то так и стоял неподвижно, сжимая в крепких объятиях худой стан молодого герра, что носом в горячую грудь его уткнулся и безвольно водил руками по широкой спине. Но когда метель швырнула в окно новую порцию снега, Энгель вдруг отмер и выпрямился, сам потянулся к его лицу дрожащими ладонями. Любви жаждал, снятия всех запретов. И кузнец снял все эти запреты в один миг, коснувшись графских губ требовательно, но ласково, как никогда и никого не касался. Морозом обдало и огнем одновременно, а Снежный принц целовался пылко, словно спешил куда. Сквозь пелену наслаждения Мирон видел, как хмурились светлые брови, как дрожали пушистые ресницы.       — Пойдем, — прошептал Мирон ему в губы, прервав поцелуй, и потянул графа за собой. Перстни жгли пальцы.       Энгель молчал, дрожал только, будто замерзший, льнул к горячему телу и томился в ожидании непосильном. Он не знал ни страсти, ни тем более любви до этих пор, выросший в стенах мрачного поместья, где оба родителя ненавидели друг друга и судьбу свою. Маленький граф видел синяки на руках матери и царапины от ногтей на лице отца, но не поддался жестокости, напротив — запретил ее самому себе и поклялся следовать не приказам отца, а зову сердца. Он и имя-то свое не любил по прихоти старшего Кёнинга, который после каждого удара произносил это ядовитое «Энгель». Но то все в прошлом осталось, и отцовские побои, и материнские слезы. Мать пообещала, что тоже сбежит из дома, коли Энгелю больше ничего не будет угрожать, и сын надеялся, что она уже в Цабербурге, нашла ту женщину, которую любила всем сердцем. И теперь все они счастливы без отца и его предрассудков.       Снежный принц вдруг поднял глаза на Мирона, что до сих пор его за руку держал, и осознал, что не испытывает того страха, какой питал при каждом чужом прикосновении, будь то случайное — на улице, или намеренное, хоть и нежное, от матери. Звуки ударов унеслись куда-то вдаль, и даже вчерашнее воспоминание о пьяном отце и тяжелой хворостине стало мутным и незначительном. Энгель вдруг сам ощутил желание прикоснуться к красивому лицу и сильным плечам.       Пока кузнец был растерян, он потянулся к его губам, опалив их собственным холодом, и навалился всем телом, не переставая удивляться, как легко это ему дается — он почти не дрожит, а мысли все кружат в бешеном хороводе, сталкивая старые страхи и новые чувства. И Энгель спешил познать весь спектр горячих эмоций, потому что боялся, безумно боялся, что все это скоро закончится. Все исчезнет.       — Я хочу… очень хочу… разреши, — сбивчиво шептал он, едва ли доставая до жарких губ, а Мирон только отступал назад под невиданным напором. А еще маг видел мольбу в голубых глазах, такую, от какой сердце сжимается.       — Что же ты?.. Что же ты дрожишь? — вопрошал кузнец, едва ли сумев оборвать поцелуй, и принялся губами касаться лица и волос, словно в успокоении. Руки его случайно коснулись побитых боков, и Энгель резко дернулся больше от неожиданности, чем от застарелой боли.       — Нет, — граф поспешил поймать широкие ладони, пока Мирон их совсем не убрал, и стыдливо поджал губы, шмыгнув носом. — Не ты это. Отец, — смолвил и кафтан расшитый серебром задрал, обнажив впалый живот и грудь худую, а на них — узкие красные полосы, слегка припухшие. Кёнинг старший никогда не позволял целителям излечивать сына после «воспитательных актов», только мать втайне передавала мази да настои, впрочем, хорошо помогавшие.       — Вот леший, — по-деревенски ругнулся Мирон, вызвав слабую улыбку на бледном лице, и удивительно было, что в глазах янтарных не жалость вспыхнула, а сосредоточенность и серьезность. — У меня отвар где-то был. Из трав. Матушкин. Она у нас знахарка. И сестра, видимо, по ее стопам пойдет, которую ты видел… можешь опустить пока, — сообщил кузнец, кашлянув и смущенно почесал пальцем бритый подбородок, а граф тут же обратно натянул кафтан. Как странно он назвал мать — «матушка». Непривычно.       — Не нужно, — помотал головой молодой герр. — Не болит почти.       — Почти, — нервно усмехнулся Мирон и судорожно зарыскал по сторонам, а гость жданно-нежданный отчего-то подумал, что кузнец так момент оттянуть хотел. Тоже боялся. А с виду весь такой взрослый и сильный. Энгель бросил взгляд на крепкую шею, спустился к мускулистым рукам, к груди, облаченной в красную рубаху и почему-то почувствовал себя в безопасности. Подошел осторожно сзади и уткнулся носом в подвижные лопатки, жадно втянув носом запах огня и сажи.       Мирон замер. Выдохнул шумно и развернулся, оглядев графа с ног до головы. А он стоит, ждет, раскраснелся весь, словно и не маг снежной бури вовсе, как принято его величать. Кузнец улыбнулся краем губ, а потом оцеловал полыхающие щеки, огладил шею, прислушавшись к судорожному дыханию. Мечтал, так долго мечтал об этом миге, а теперь вдруг струсил. Да вот только не по собственному малодушию, а со страха сделать больно Снежному принцу с запястьями, что были у́же его раз в пять так точно. Старший сын рода Кудесовых просто боялся причинить боль больше той, что уже есть.       …Говорят, у каждого в мире живущего есть обратная сторона естества, как у мира людей — отражение, мир колдовской. И это естество не имеет формы, оно свободно в особом своем понимании, ведь может быть где ему только захочется, независимо от тела. И с кем только захочется. Предания толкуют, что избранные еще до рождения находят друг друга, переплетаясь крепкими узами, и ждут столько, сколько угодно, пока телесные воплощения в мире смертном не повстречают друг друга. Мирону казалось это таким же далеким, как звезды и космическая пустота, но сейчас, обнимая Энгеля и целуя его прохладно-горячие щеки, он и правда поверил в то, что знает его не одну сотню лет, а эта встреча — долгожданная после недолгой, но все же бесконечно мучительной разлуки.       И все философские рассуждения о чистоте и непорочности любви надобно оставить миру верхнему, откуда бесплотные естества будут наблюдать за всполохами страсти и неудержимого влечения. За бесконечно прекрасным танцем льда и пламени.       Мирон выдохнул жарко сквозь зубы, перехватил ласкающие его худые ладони и к губам своим прижал. Дорофея права — его судьба только в его власти, ни в маменькиной, ни в братской, ни в чьей-либо еще. А также во власти и то, чтобы не боль причинять, а дарить ласку и любовь. Это же так просто, как звезды сосчитать. И когда кузнец сосчитает их всех, то увидит отражение в турмалиновых глазах.       Энгель все понял без слов. Оглянулся на хозяйский диван, накрытый синим плюшем, и шагнул к нему спиной, взяв Мирона за руку. Иные верят, что в момент особенной близости избранные способны слышать мысли друг друга и касаться обнаженных чувств, словно цветов. Энгелю тоже казалось, что он может огладить трепетные лепестки чужих переживаний, оцеловать их губами в знак упокоения и пообещать, что все будет в порядке. И ведь это обещание не будет ни ложью, ни даже лукавством, будет лишь истиной, ибо юный граф давно догадался, что рядом с магом-кузнецом ему ничего не будет угрожать. Разве только — захлебнуться в собственной страсти.       Он выдохнул жарко, а Мирон словно на мир заново взглянул — раскрыл глаза широко, как солнца зажег, и толкнул избранного прямо на синий плюш, нависнув сверху грозной скалой. Не напугал; руки тонкие к нему потянулись, ища нежности, которой не было долгие девятнадцать лет от роду.       Мастер огня не касался — сжигал. Огладил пламенными пальцами лицо, скользнул по рукам, по телу, облаченному в дорогую ткань, дохнул на щеки огнем и осторожно подцепил пуговицы, проворно и торопливо расстегивая их. Энгель ёрзал от нетерпения и неизвестности, страх пришел запоздалый, легкий, как утренний морозец, он все же продирал до костей, и поди успокой сердце. Оно же юное, оно же незнающее. Но Мирон и не спешил, распахнул одежды серебряные и к губами приоткрытым прижался, скользя ладонями по плечам — ни по чему кроме.       Пылал огонь, за окном звучали песни. Рождественская ночь пахнет хвоей и стужей, такой же прекрасной, как танец праздничной свечи на семейном столе. Пахнет встречей и пахнет обещаниями, сладкими, как имбирное печенье.       Кузнец оставил в покое разгоряченные губы и быстро взглянув в голубые глаза, поцеловал шею, скользнул к ключицам и примкнул к тяжело вздымающейся худой груди. Целовал следы от хворостины, старые и совсем свежие, целовал и мысленно клялся, что больше никогда драгоценный его не познает ни боли, ни равнодушия, ни холода германских земель. А Снежный принц дышал тяжело да шептал что-то неразборчивое, все тянул руки к вороту красной рубахи, беззвучно шевеля алыми от поцелуев губами. Мирон даже и не подумал бы, что увидит когда-нибудь его в облике таком страстно-прекрасном. Властитель снежной бури горячел от касаний кузнеца, а он и не думал прекращать.       Обнаженные колени поджались, только маг вздумал их коснуться, а сам едва ли глядеть сквозь пелену мог. Коса жаркая растрепалась, мешая взору, черные космы его ниспадали на грудь. При борьбе с железом, даже с самой капризной сталью так жарко не было, а тут секунда — и Мирон сам расплавится. Или заледенеет, это еще как посмотреть.       Юный граф вдруг приподнялся на локте и потянулся к пуговицам на красной рубахе, избавляясь от нее так проворно и торопливо, словно она была тем единственным, что разделяло их тела друг от друга от наслаждения запредельного.       Энгель замер, на мгновение залюбовавшись могучим телом, а потом обратно на спину пал, в забвении оглаживая крепкие плечи и теряясь в собственных желаниях. Но одного он хотел отчетливо — сгореть, целиком, без остатка, чтобы наутро возродиться из пепла уже в новой, лучшей жизни.       Взгляд янтарных глаз он поймал на себе и увидел в нем отражение собственных мыслей. Кузнец перекует измученное ледяное сердце, не меняя и не коверкая его на свой лад, а лишь восстановит то, что было разрушено.       Пламенные пальцы сначала коснулись коленей, мягко разводя их в стороны, и Энгель тихо выдохнул, поджав губы, но взгляда не отвел. Потом маг с ласкою огладил впалый живот, обвел линию бедер, прижался губами к трепетной бледной коже, и от сих прикосновений юный герр увидел перед глазами звезды, задыхаясь в сладостных ощущениях. Но когда Мирон опалил жаром нечто стыдное, чего никто, кроме него доселе и не смел касаться, Энгель даже вздрогнул, приоткрыв рот от нехватки воздуха.       — Что же ты?.. Агрх!.. Творишь?       Но удовольствие, захлестнувшее его с головой, подобно волне, остудило возмущения, и граф вцепился в плюш, выгибаясь змеей под довольное хмыкание мастера огня. Пусть делает, что считает нужным, Энгель уже, кажется, ничему не будет сопротивляться. Только прикроет ладонью рот, чтобы приглушить стоны, и позволит кузнецу плавить его лед горячими руками.       И когда пришла боль, такая незначительная и почти неощутимая, Снежному принцу почудилось, словно пламя его изнутри гладило, не сжигало, только грело, притупляя болезненные ощущения. Не хворостина эта отцовская, а нечто любимое, нечто необходимое. Энгель всхлипнул от удовольствия, потянувшись к сильному телу, и обнял дрожащими руками, жарко выдыхая от каждого неторопливого движения. Будто дух выбивало медленно; пытка сладкая, тягучая — патока.       Мирон не спешил. Оглаживал широкими ладонями бедра, попутно целуя бледную грудь, оставляя влажные следы на алых сосках и тонких ключицах. Морозом рисуют на окнах, теплом на — телах. Кузнец целовал следы от хворостины, целовал лицо, пока юный граф под ним плавился, а сам он изнывал от тесноты и жара изящного тела. Пока перстни жгли пальцы, а песни на улицах затихали, а вскоре исчезли вовсе, Рождественская ночь горела.       Энгель вдруг вскинулся всем телом, широко распахнув глаза, и судорожно сжал пальцами плюш под собой, а после к сильной груди метнулся, хаотично оглаживая горячую кожу. Кузнец рыкнул сквозь зубы, глаза прикрыл в удовольствии запредельном и рядом пал, прижимая избранного к себе крепко, нежно, а тот прильнул к нему, уткнувшись губами в шею и — замер, только дыхание сбитое и было слышно.       Однажды вспомнится эта рождественская встреча через десяток лет, когда оба мудрее и взрослее станут, но пока достаточно обнимать друг друга и нежиться в истоме, слушая ленивый треск огня в кузнице. Нашли друг друга, крепко не только телами, но и душами переплелись, словно в клятве. И не было в этом ничего стыдного или неправильного, ибо в любви, в любой земной и неземной любви, нет ни того, ни другого. Есть только красота, словно в танце, нежность, словно в объятиях, и необходимость, словно в дыхании.       Мастер огня и маг снежной бури познали эту простую и одновременно сложную истину за всех тех, кто этого знания был лишен. За старого герра, что предпочел счастью гнилые устои, и за печальную фрау Кёнинг, которая поднабралась смелости лишь под закат своей юности. За стариков, что боялись признать эту любовь, чистую и благородную.       И когда придет время, мир распахнет объятия для всего, что прятали и чего стыдились, а пока…       Метель глядела в окно, на стол, где замерли стальной дракон, что был создан любовью огня, и ледяной феникс, в стеклянных перьях которого отражался пламень очага. Имбирное печенье давно забыто, а недопитый чай безжалостно остыл, и магия из мира людей обошла стороной колдовскую кузницу. Но сегодня все же случилось иное чудо, и свидетелем его стали холодные звезды, которые вскоре сменятся морозным рассветом, но они не забудут странно-прекрасную историю, что случилась в Рождественскую ночь.       Историю, что будет греть два сердца, если не вечно, то очень-очень долго, подобно очагу в старой кузнице. Историю, что расскажут однажды таким же снежным вечером, но — уже не сегодня.

***

      Лучи робкого рассвета отразились в морозных окнах, а полосатый кот нарисовал первую картину на белом холсте своими лапами. Он изобразил — вечность.