Полутренняя смерть

— «Полуденная смерть».       С этих слов началось их... Своеобразное знакомство. Не то чтобы это можно было назвать чем-то большим. Но для Дилюка этот странный парень, приходивший каждый чертов вечер в таверну, стал ближе других. Возможно, именно потому, что с самого начала не пытался лезть в его сердце и мозг, он осел в них навечно. А вечность — весьма страшное слово, знаете ли.       Ритуал повторялся, и без него уже почти нельзя было представить рутины нормального вечера: парень заказывал бутылку «Полуденной смерти» и медленно потягивал её до закрытия, смакуя вкус (алкоголь был крепким — вызывал при каждом глотке тысячи маленьких фейерверков перед закрытыми глазами).       Он часто говорил с Дилюком. О своей жизни, о сплетнях, плетущихся в округе, — впрочем, обо всем. Дилюк же никогда не ронял и слова, чтобы затем не наклоняться, чтобы его поднять; лишь время от времени кивал. И слушал — фоновый шум заглушал мысли и привносил в замерзший разум спокойствие.       Дилюк, вроде, знал об этом парне всё: он был одним из капитанов кавалерии проклятого Орда Фавониус, что на всех спешил наложить свои лапы; ему нравилось наблюдать за снегом — и за людьми, да и жил он только ради интереса; он почти всегда улыбался, но по-особому (без преувеличения, Дилюк бы узнал эту улыбку из тысячи); он всей душой ненавидел виноградный сок и скучную работу, — но в то же время не знал о нем ничего, даже имени. С практически полным досье на руках можно было и самому выяснить без труда; в конце концов по старой дружбе спросить у Джинн. Но разве это честно? Разве это по правилам игры? «Да и как будто мне заняться нечем», — Дилюк чуть нахмурился своим мыслям, механически смешивая коктейль. Ему даже не совсем было дело до того, кто и что заказал.       «Павлин» (как ни странно, эта кличка сама всплыла в голове и прилепилась к образу странного парня) сегодня не появился. Это, конечно, стоило заметить сразу: каждый день, в половину первого ночи, как по расписанию, он открывал входную дверь и пристально смотрел на тихо звеневший колокольчик, висевший над ней, будто видя в первый раз и не понимая его предназначения.       Но часы отмеряли уже третий час, а никто так и не запустил пощипывающего кожу зимнего воздуха в душную таверну. Однако это абсолютно не было делом Дилюка.       Ночь прошла по обыкновению бурно и шумно, но у неё не было того самого «павлиньего» голоса, солирующего среди хора пьяниц. Такая музыка была простой какофонией, режущей слух.       Наконец часы тягучей пытки подошли к концу. Дилюк мерно протирал столы, поглядывая на настенные часы, когда в дверь ввалился «Павлин». Нет, не так. Упал, едва перешагнув порог. — Ты... — Дилюк быстрыми шагами подошёл ближе и опустился на колено рядом. Картина была до боли, до покалывания в кончиках пальцев знакомой. Кровь на руках показалась почти реальной, такой липкая и противно теплая. Дилюк слишком часто видел её на своих руках. — Какого черта ко мне?.. — А к кому я должен был прийти, если не к великодушному господину Дилюку? — как всегда, усмехнулся «Павлин». — Как все нормальные люди — в церковь, — Дилюк стиснул зубы, сдерживая расцветавший на языке букет насыщенных ругательств, и уложил парня там же, на полу. — Только попробуй шевельнуться. — Как скажете, господин Дилюк, — он улыбался. Блядски отвратительно улыбался.

***

      В ту ночь шёл снег. Красивый, холодный и хрупкий. Может быть, Дилюк только тогда по-настоящему понял чувства «Павлина»: снежинки медленно падали с неба, рассеивая почти мертвенное спокойствие. В голове царила приятная пустота. В первый раз огонь смывал дождь, в тот — охлаждал снег. Кажется, он даже начал привыкать. — Господин Дилюк, — «Павлин» стоял в дверях таверны и насмешливо улыбался, — простудитесь.       Дилюк не ответил. — И вновь молчишь, — смиренно вздохнул парень. — Мне что, опять прийти полумертвым в твою таверну, чтобы услышать от тебя хоть что-то?       Внутренности передернуло. Дилюк с неменяющимся лицом прошёл внутрь, игнорируя «Павлина».       Нет, на его могиле было высечено «Кэйа Альберих».